Я его все равно, конечно, не люблю, но смягчаюсь, когда вспоминаю

Я его все равно, конечно, не люблю, но смягчаюсь, когда вспоминаю, например, реакцию на безобразия сына, Константина, соответственно, Николаевича. Несмотря на то, что великий и что князь, хулиганил Константин как нормальный мальчишка его возраста. Однажды на суарэ у императорской четы, когда почтенные гости, сановники и дипломаты, после чая садились за карты, подбежал и выбил стул из-под опускавшегося на него графа Ивана Матвеевича Толстого. (Константин, конечно, паршивец, но судя по тому, что в обществе надменного Толстого заглазно звали Павлин Матвеевич, просто не смог удержаться.) Толстой повалился на ковер, а мальчишка, не дожидаясь родительской реакции, смеясь убежал из комнаты. Ошеломленного Толстого поднял граф Виельгорский, все в неловкости примолкли.
Николай Павлович, сидевший за соседним столом, положил карты. Побледнев, встал. И громко, чтобы всем было слышно, обратился к императрице:
– Встаньте, мадам! Попросим прощения у Ивана Матвеевича за то, что так плохо воспитали нашего сына.
Как хотите, но красиво.