Ознакомилась с претензиями к фильму встревоженной общественности.

Ознакомилась с претензиями к фильму встревоженной общественности. Некоторым даже посочувствовала. Как-то, действительно, отмежевался Булгаков от современной повестки, нехорошо это с его стороны. А режиссер недальновидно пошел у него на поводу. Отдельно впечатлил чей-то простодушный вопль: в фильме, “грязной переделке великого Булгакова”, горит победившая фашизм (плохо у критика с датами) сталинская Москва, в которой “жили, работали и любили друг друга наши бабушки и дедушки”. Зачем Володька сбрил усы. Зачем Локшин поджег Москву с бабушками и дедушками. Но я хочу вступиться. Москву поджег Булгаков. Во всех редакциях романа, кроме последней, она полыхает как свечка. Что и предсказывается Иваном Безродным (Бездомным) в редакции 1931 года:

– Ну, пусть погибнет красная столица, я в лето от Рождества Христова 1943-е все сделал, чтобы спасти ее! Но… но победил ты меня, сын гибели, и заточил меня, спасителя… – Он поднялся и вытянул руки, и глаза его стали мутны и неземной красоты.
– И увижу ее в огне пожаров, – продолжал Иван, – в дыму увижу безумных, бегущих по Бульварному кольцу…

При дальнейшем описании этого грандиозного пожара Михаил Афанасьевич опирался на два источника – мемуары Авдотьи Панаевой и журналиста Скабичевского, в благодарность которым Бегемот с Коровьевым получили соответствующие псевдонимы. Правда, они живописали пожары петербургские, 1861-62-го, но даже в том усеченном варианте, что мы знаем, узнаются в тексте МиМ как родные. Особенно Панаева:

“С другой стороны огонь, перебросившись через Фонтанку, пожирал высокие поленницы дровяного двора. Замечательно при этом, что рыбный садок близ Чернышева моста, несмотря на то, что находился на пути огня, был пощажен им и остался нетронутым (“я побежал в кладовку, спас семгу!”) …Не ограничиваясь набережными Фонтанки, огонь по Чернышеву и Лештукову переулку дошел почти до Пяти углов, пожрав по пути много десятков домов…
Выйдя на набережную Фонтанки, мы пошли вдоль нее по направлению к Семеновскому мосту. Щукин и Апраксин дворы в это время представляли собой сплошное море пламени в квадратную версту в окружности. Зданий не было уже видно: одно бушующее пламя, нечто вроде Дантова ада. Жар был почти нестерпимый, так как ветер дул в нашу сторону. Мимо нас проскакал рысью, нам навстречу, император, верхом на коне, окруженный свитою. За ним бежала толпа народа. Среди толпы ходили слухи, что разъяренная чернь побросала несколько человек в огонь, подозревая в них поджигателей”.
Ну и так далее.
Так что в случае с фильмом нам продемонстрировано воочию, что рукописи не горят. Даже если их спалил сам автор.

А, да. Роман, как известно, был страшно порезан при выходе в свет уже в шесятидесятые. Любопытства ради я как-то сравнивала было/стало. Так вот одна из самых поразивших меня правок, хотя и пустяк, мелочь на общем фоне, было начало главы “Полет”. Фанаты помнят классическое: “Невидима и свободна! Невидима и свободна!”
В результате цензуры осталось лишь слово “невидима”.
Но рукописи не горят. И наступил момент, когда Маргарита все равно прокричала свое: “Невидима – и свободна!”