Бегу еще сегодня к “Елизаровской” нашей по переходу, аккурат под оповещение говорящего, как в русских сказках, светофора: “Переход улицы бабушкам разрешен”.

Бегу еще сегодня к “Елизаровской” нашей по переходу, аккурат под оповещение говорящего, как в русских сказках, светофора: “Переход улицы бабушкам разрешен”. Ну, улица революционера Бабушкина конечно, но с тех пор как мама моя пришла после прогулки, польщенная светофоровой куртуазностью, мы теперь воспринимаем исключительно как улицу Бабушек. И кстати, будь я каким-нибудь городским начальником, непременно разбила бы по соседству, например, Дедушкин сквер. Ай, отвлеклась. Короче, бегу, и вижу, что рядом семенит конкретная бабушка. Очень маленькая, даже меньше меня, худенькая, сгорбленная. В какой-то темной кацавейке. На голове скручена жиденькая седая гулька. Тут она слегка поворачивает голову, и в ухе сверкает немыслимой красоты и величины камень. Что-то такое золотистое с розовыми и морской воды переливами. Аж, кажется, радуга вокруг мерцает.
Я не выдержала и говорю:
– Какие у вас серьги изумительные. Никогда таких не видела.
Прямо на глазах старушка расцветает, распрямляет плечи и совершенно по-девчачьи азартно отвечает:
– У меня и кольцо такое же! Настоящий циркон!
Поднимает костлявую артритную ручку и демонстрирует кольцо. Действительно, циркон. Ну то есть теперь я знаю, как выглядит циркон.
Стоим на обочине, уже возле метро, и улыбаемся друг другу как две дурочки.
– Благодарю вас, деточка, – наконец благосклонно роняет она, вернувшись в образ петербургской старушки. А я дальше еду и всю дорогу думаю – как просто нашу сестру порадовать. Напомнить, что она женщина. И что это видно.