Он консервативен и с трепетом относится к городскому прошлому.

Он консервативен и с трепетом относится к городскому прошлому. Чудом уцелевшая, несмотря на бурную историю XX века, историческая застройка – его фетиш. Попытки бизнеса или властей покуситься на какой-нибудь типовой доходный дом XIX века вызывают редкое природное явление – шквал эмоций. Универмаг финской компании «Стокманн», загромоздивший угол Невского и Восстания и признанный градостроительной ошибкой, дружно называют «местью Маннергейма». Одно из самых многочисленных протестных выступлений за последние лет сорок – демонстрации против сноса гостиницы «Англетер». Ее, впрочем, все равно снесли, построив на том же месте копию, нахально снабженную мемориальной доской: «В бывшей гостинице «Англетер» трагически оборвалась жизнь поэта Сергея Есенина». И теперь периодически можно наблюдать, как возле нее притормаживает какой-нибудь старожил, с язвительной улыбкой разъясняющий приезжему реальные обстоятельства.

Как никто, петербуржец умеет обращать недостатки в достоинства. Отвратительный климат становится предметом особого кокетства. В известном кафе, популярном среди туристов, можно увидеть отпечатанное обращение: «Будем честны, если бы не наш климат, вы бы все к нам переехали». К дождю, сопровождающему его большую часть жизни, горожанин относится терпеливо, воспринимая как старого назойливого родственника. Этот философский подход, введя в заблуждение чужаков, породил версию, что душ изобрели петербуржцы, которых беспокоило временное отсутствие природных водных процедур. На самом деле, всегда имея в сумке зонтик, в просветах между тучами аборигены пытаются загорать хотя бы плечом или коленкой. Причем от времени года оголение коленки не зависит. Ультрафиолет слишком большая ценность, чтобы пренебречь им из-за каких-то снегов. Типичная картина зимних солнечных дней – граждане разного пола, возраста и степени обнаженности, выстроившиеся на фоне сугробов в живописных позах у бастионов Петропавловской крепости. Поговаривают, что петербуржца можно опознать в любом городе. Завидев подходящую стену, он немедленно к ней прислоняется и совершает попытку загорания.

Одеваются жители бывшей столицы подчеркнуто просто и неброско. Как сказал, помявшись, один приезжий из южных краев: «Вы не обижайтесь, город у вас красивый, но одеваются все очень бедно». Крутые шмотки – почти неприличны, вычурный внешний вид – отчаянный моветон. Обладательница эффектных леопардовых лосин сопровождается ироничными взглядами. Излюбленная цветовая гамма – черный, серый, коричневый. Самый вызывающий – бежевый.

Петербуржец литературоцентричен. По-прежнему безотказный способ найти единомышленников – книга. Здесь читают много, разнообразно и с некоторым вызовом. Упрямо выпятив челюсть, покупают бумажные издания. На мой вопрос приятелю, почему он таскает с собой в метро толстенный том, хотя давно обзавелся удобным ридером, ответил как неразумной: «Зато можно понимающе переглянуться с пассажиром напротив, прочитавшим название». Все-таки в предположении, что Петербург не столько город, сколько тайное общество вроде масонского, что-то есть.
Дни рождения писателей отмечаются с размахом. День Довлатова растягивается на три и превращается в личный праздник интеллигенции, концентрируясь вокруг улицы Рубинштейна. В День Достоевского можно обнаружить на улице толпу горожан, разгуливающих в маске Федора Михайловича. Зрелище мрачного бородатого классика, размножившегося в таком количестве, заставляет вспомнить его фразу о том, что Петербург – город полусумасшедших. Об этом, кстати, отрекомендованные подобным образом граждане периодически польщенно вспоминают. Несокрушимое душевное здоровье здесь слегка неприлично и так же чужеродно, как румянец во всю щеку.

Любят и ценят абсурд во всех видах. Из поэтов предпочитают Хармса и Олега Григорьева. Чего еще ждать от жителей города, где главная рыба пахнет огурцами.