Город здесь любят страстно до болезненности.

Город здесь любят страстно до болезненности. Причем не столько классические красоты, отданные на растерзание туристам, сколько пошарпанные закулисы, прячущиеся за этими роскошными декорациями. Приезжих друзей не ведут на Дворцовую или Сенатскую. Им показывают самое дорогое, отрывают от сердца, – мрачные страшноватые подворотни и проходняки где-нибудь на Васильевском острове. Улыбаются домам как старым знакомым. Пованивающие дворы-колодцы Литейного предъявляют широким гостеприимным жестом. При виде брандмауэра поминают Добужинского. И нет проще способа испортить отношения, чем не выразить ответного восторга. Наивный вопрос: «Но почему все такое облезлое?» вызовет холодный отчужденный взгляд. А за предложение снести «эту руину» и построить что-то новенькое можно и в бубен получить. Во всяком случае, больше вас никуда не поведут. Особенно нервно реагируют неофиты, как всегда в подобных случаях, «большие католики, чем Папа римский».

Петербуржец уверен, что он единственный европеец в стране. Его трудно упрекнуть, вся история города подталкивает к этой заносчивой мысли. Основателя, прорубившего окно в Европу, здесь по-семейному зовут Петром Алексеичем. С детства гуляют по Итальянской улице, Шведскому переулку и Английской набережной. Помнят, где селились французы, а где немцы. Трехсотлетняя Петришуле – до сих пор одна из самых престижных школ. Предаются ностальгии по снесенной Греческой церкви. Уютный район неподалеку от Дворцовой негласно именуют Северной Европой. На выходные предпочитают смотаться в Финляндию, поездка же в Москву представляется делом хлопотным, обременительным и вообще странным занятием.
Приезжая в Париж, Амстердам, Вильнюс, Ригу, Лондон, чувствуют себя как дома. Попадая в Тверь, Кострому, Вятку, Самару – крутят головой и удивляются, какое все другое. Возвращаясь домой – счастливы.

По большей части местный обитатель – безнадежный кофеман. Еще пару столетий назад отмечалось пристрастие петербуржцев к кофе, и на черных лестницах бедных дворовых флигелей наряду с неистребимым запахом кошек тянуло ароматом жареных кофейных зерен. Со временем эта склонность лишь возросла, и сейчас свои маршруты гуляющий петербуржец предусмотрительно прокладывает вдоль кофеен. Для своих существует чисто ленинградский термин «маленький двойной» – отголосок свершившейся в Ленинграде 60-х «великой кофейной революции», когда были установлены первые кофе-автоматы. Поэтому никого не удивляет, что единственный в России музей кофе открылся именно здесь, хотя плантаций в Ленобласти отроду не водилось.

Как ни странно, поглощаемый в промышленных количествах кофе петербуржца если и бодрит, то снаружи это незаметно. Снулые, вялые, апатичные – подобными эпитетами коренных щедро награждают сторонние наблюдатели. Неспешные, рассудительные, сдержанные – поправляют те с достоинством. Здесь не принято суетиться – атмосфера не способствует. Человек, бегущий в метро вверх по эскалатору, мгновенно распознается как москвич. Петербуржец обычно выглядит так, словно он совершает променад, размышляя над бесконечностью времени. В результате часто опаздывает. Непунктуальность – местный бич. Прокрастинация – религия. «Давай завтра» – городской девиз. Давай завтра – и так семь раз. В последний день недели к вечеру петербуржец усиленно накачивается кофе, сидит всю ночь, под утро, сделав обещанное, измученно-гордо улыбается – и все понимают, что он герой. Бодрые москвичи, которые не пишут, а звонят (в этом случае спрятаться невозможно) и требуют: «Давай немедленно!» вызывают сильнейший испуг.