Времена такие, что жестокостью, хамством, злобой никого не удивишь.
Времена такие, что жестокостью, хамством, злобой никого не удивишь. А неожиданные всплески человечности продирают до кости. Все это очень похоже на 30-40-е в дневниках и письмах современников, вроде сокрушительных дневников Берггольц. О. Ф. бегло записала про восьмилетнюю дочку знакомых, Галю Марину, пережившую блокаду и через два года после окончания войны рассказывающую маме:
– Мама, а я сегодня живых фрицев видела…
– Какие же они?
– Они Александринку ремонтировали. Наши мальчики узнали, закричали: “Побежим фрицев дразнить”… Мы и побежали. А они худые такие, зеленые, как наши дистрофики… Мальчики их стали дразнить стишками Маршака: “бомбы с неба вместо хлеба”… А я…
Замолкает, очень сконфуженная:
– Ну, а ты?
– А я подошла и сказала: “Гутен морген, фриц”.
Прочтешь продолжение “а он меня по голове погладил” в сценарии или худлите – покоробит от сюжетной фальши.
Но О. Ф. именно так и заканчивает словами Гали, и все внутри сжимается от этого диалога маленькой блокадницы и зеленого, истощенного пленного немца.
– Мама, а я сегодня живых фрицев видела…
– Какие же они?
– Они Александринку ремонтировали. Наши мальчики узнали, закричали: “Побежим фрицев дразнить”… Мы и побежали. А они худые такие, зеленые, как наши дистрофики… Мальчики их стали дразнить стишками Маршака: “бомбы с неба вместо хлеба”… А я…
Замолкает, очень сконфуженная:
– Ну, а ты?
– А я подошла и сказала: “Гутен морген, фриц”.
Прочтешь продолжение “а он меня по голове погладил” в сценарии или худлите – покоробит от сюжетной фальши.
Но О. Ф. именно так и заканчивает словами Гали, и все внутри сжимается от этого диалога маленькой блокадницы и зеленого, истощенного пленного немца.
