В дурацком фильме “Любовь и голуби” есть один момент, на который я прибегаю глянуть даже из другой комнаты.
В дурацком фильме “Любовь и голуби” есть один момент, на который я прибегаю глянуть даже из другой комнаты. Когда герой Михайлова открывает дверь – и валится прямиком в сияющее лазурное море. Мне, как человеку, воспитанному на фантастике, очень нравится такой вариант нуль-транспортировки. Примерно так я представляла в мечтах доставку себя на Кипр. Но добираться пришлось почему-то самолетом.
Это был огромный самолет, битком набитый осенними соотечественниками, битком набитыми усталостью и раздражением. В комплектацию их входило великое множество младенцев – единственных, кто казался на общем нервном фоне безмятежен. Один такой, энергичный юнец в голубом памперсе, закупоренный соской, стремительным ползком преградил мне путь в клозет. Он внезапно появился из-под кресла отвлекшихся на поиск бутылочки с соком родителей, но я успела отпрыгнуть, не наступив на исследователя. В течение полета он самыми разными способами держал в тонусе родителей, стюардов и пассажиров, и особенно оживил атмосферу, когда самолет начал снижаться. Юнец плюнул соской в соседа и оглушительно заорал, перекрывая рев самолетных двигателей. Остальные малолетние россияне на подпевке старались кто во что горазд. Это чем-то напоминало разсинхронизированное многоголосье очень пьяных грузин. Пассажиры скорбно глядели в иллюминаторы. Но у соседа, контуженного соской, иллюминатора не оказалось. Зато у него была подруга – нервная не по годам девица. И в момент особенно сверлящей фиоритуры она потребовала заткнуть ребенка. Этот призыв донесся явственно, а потом все смешалось, всплесками только звучало “своих сначала заведи!”, “нарожали тут!” и “Валерик, ты слышал, как он меня назвал?!” И наконец на высоте трех тысяч метров и при температуре за бортом 50 градусов ниже нуля раздалось: “А ну, пойдем выйдем!” Я хотела побежать посмотреть, да только некстати вмешался командир воздушного судна и потребовал пристегнуть ремни.
После посадки мужики пытались додраться, но в салон хлынул воздух Кипра и оказался миротворцем почище войск ООН.
На погранконтроле видела, как измочаленные родители, под сочувственным взглядом грека-погранца, гонялись за своим сокровищем по залу, а он, блестя еще не просохшими, опухшими от рева глазами, с хохотом улепетывал, петляя между чемоданами ожидающей публики.
(И нет, я уже не на Кипре – здесь разочарованный смайлик.)
Это был огромный самолет, битком набитый осенними соотечественниками, битком набитыми усталостью и раздражением. В комплектацию их входило великое множество младенцев – единственных, кто казался на общем нервном фоне безмятежен. Один такой, энергичный юнец в голубом памперсе, закупоренный соской, стремительным ползком преградил мне путь в клозет. Он внезапно появился из-под кресла отвлекшихся на поиск бутылочки с соком родителей, но я успела отпрыгнуть, не наступив на исследователя. В течение полета он самыми разными способами держал в тонусе родителей, стюардов и пассажиров, и особенно оживил атмосферу, когда самолет начал снижаться. Юнец плюнул соской в соседа и оглушительно заорал, перекрывая рев самолетных двигателей. Остальные малолетние россияне на подпевке старались кто во что горазд. Это чем-то напоминало разсинхронизированное многоголосье очень пьяных грузин. Пассажиры скорбно глядели в иллюминаторы. Но у соседа, контуженного соской, иллюминатора не оказалось. Зато у него была подруга – нервная не по годам девица. И в момент особенно сверлящей фиоритуры она потребовала заткнуть ребенка. Этот призыв донесся явственно, а потом все смешалось, всплесками только звучало “своих сначала заведи!”, “нарожали тут!” и “Валерик, ты слышал, как он меня назвал?!” И наконец на высоте трех тысяч метров и при температуре за бортом 50 градусов ниже нуля раздалось: “А ну, пойдем выйдем!” Я хотела побежать посмотреть, да только некстати вмешался командир воздушного судна и потребовал пристегнуть ремни.
После посадки мужики пытались додраться, но в салон хлынул воздух Кипра и оказался миротворцем почище войск ООН.
На погранконтроле видела, как измочаленные родители, под сочувственным взглядом грека-погранца, гонялись за своим сокровищем по залу, а он, блестя еще не просохшими, опухшими от рева глазами, с хохотом улепетывал, петляя между чемоданами ожидающей публики.
(И нет, я уже не на Кипре – здесь разочарованный смайлик.)
