А румяное патриотическое юношество, которые сейчас истово верит, что у нас все зашибись, что ненавистный Запад строит козни, что органы зря не сажают, еще поумнеет.

А румяное патриотическое юношество, которые сейчас истово верит, что у нас все зашибись, что ненавистный Запад строит козни, что органы зря не сажают, еще поумнеет. Ну, не все, понятно, но часть наверняка. Это как поумневший Валерий Фрид рассказывал:

…Как-то раз к Дунским в квартиру постучалась плохо одетая женщина с ребенком, попросили хлеба себе и девочке.
– У нас на Украине, – сказала она, – люди с голоду помирают.
Юлик затопал ногами, закричал:
– Это неправда! Вас надо в милицию отвести!
Женщина испугалась и ушла – о чем Юлий в зрелом возрасте очень часто вспоминал со стыдом. А я в том же 32-м году топал ногами на свою няньку, умнейшую старуху, которая уверяла меня, будто Сталин убил свою жену.
Мы взрослели, не ведая сомнений, веря самым диким слухам о вредителях и шпионах. Вместе со всеми поворачивали боком зажим для красного галстука, на котором изображен был пионерский костер. В острых языках эмалевого пламени мы пытались разглядеть профиль Троцкого: вся Москва знала, что это чье-то вредительство.

Вдруг кто забыл: Дунский и Фрид – сценаристы фильмов “Шерлок Холмс”, “Служили два товарища”, “Сказка странствий” и еще много чего. А кроме того, Валерий Фрид – автор поразительной лагерной прозы. Уникальной. Одновременно смешной и страшной, но смешной все-таки больше. Уже с самой первой страницы, с истории о том, как поумнел Юлик Дунский.

…Юлик Дунский вел себя еще глупей. Когда его привезли на Лубянку и ввели в кабинет, где сидели два подполковника и майор, один из офицеров сказал:
– Ну, товарищ Дунский, догадываетесь, почему вы здесь?
И он решил, что его как добровольца, да еще знающего немного немецкий язык, хотят послать в школу, где готовят разведчиков. Он тонко улыбнулся и ответил:
– Догадываюсь.
– Тогда садитесь и пишите показания о своей антисоветской деятельности.
– Пардон, – сказал Юлик. – Тогда не догадываюсь.

Замечательна книга Фрида еще и поэтому:
…Я всю жизнь не любил и не люблю громких звуков и патетических оборотов речи. Ужасы, лагерный ад, палачи — это слова не из моего лексикона. Было, было плохое — очень плохое! И вены я себе пытался резать, и — взрослый мужик! — заплакал однажды в кабинете следователя от бессилия доказать хоть что-нибудь, и на штрафняк попадал, и с блатными дрался: могу предъявить три шрама от ножа.
Но не хочется мне писать обо всем этом, гордясь страданиями. Мне куда приятней вспоминать те победы — пусть маленькие, незначительные — над собой и над обстоятельствами, которые в конце концов помогли вернуть самоуважение, начисто растоптанное в следовательских кабинетах.