Вычитала и немедленно захотелось бежать на Итальянскую к Дому радио.
Вычитала и немедленно захотелось бежать на Итальянскую к Дому радио. Порыскать вокруг него, сгорая исследовательским азартом, а потом вернуться с кучкой любопытствующих гуляк, предварительно разослав им вместе с паролями-явками требование перечитать “Двенадцать стульев” или хотя бы главу про Театр Колумба и постановку “Женитьбы”. Понятно, что в 20-е ее ставили несчетное количество раз, всегда с той или иной мерой веселой скандальности, но есть подозрение, что в зале нынешнего Дома радио, тогда театра Пролеткульта – впервые, силами юных хулиганистых фэксов. Письма Козинцева, в котором он описывает действо, под рукой нет, но спасибо киноведу Ольге Жук, у которой нашлось достаточно подробное описание.
…Первое представление «Женитьбы» состоялось 25 сентября 1922 г. во дворце Пролеткульта, на углу улиц Итальянской и Екатерининской.
Известно, что публика 1920-х гг. не отличалась особой сдержанностью, а тут еще и спектакль начался на два часа позже, и некоторые зрители, как «академики», так и крайние левые, явились заранее настроенные сорвать спектакль. Стоял дикий гам: в воздух летели мячи; аплодисменты перемешивались с топанием и мяуканием… После конца представления Г. М. Козинцев даже поблагодарил зрителей: «<…> я выхожу, кланяюсь и говорю, что благодарю публику за скандальное отношение к нашей скандальной работе».
…Агафья Тихоновна, превращенная в мисс Агату, в полуобнаженном виде «била чечетку» и распевала фривольные куплеты. Место Подколесина занимал Чарли Чаплин, взяв от реально существующего актера не только имя, но и буффонно-фарсовую маску. Традиционные женихи сменились женихами из нового электрифицированного будущего (недаром спектакль имел подзаголовок «Электрофикация Гоголя???»). Эти — электрический, паровой и радиоактивный — женихи выезжали на роликах; актеры выходили в костюмах-конструкциях, сделанных из фанеры и картона декоратором кукольного театра Л. Вычегжаниной. Идеологом нового механизированного будущего выступал Эйнштейн, прославляющий аттракционы. Его бессменным спутником был Альберт, выглядевший значительно проще, наивнее и низменнее Эйнштейна… Гвоздем программы стал Николай Васильевич Гоголь. Он говорил: «Це же чертово пикло никак, а хари таки богопротивные… Задам-ка я лататы!»
На заднике были написаны портрет Чарли Чаплина, памятник III Интернационалу В. Татлина и установлены световые рекламы, загорающиеся по ходу действия. Реклама была включена в сюжетную канву спектакля — Сыщик: «Ирма Дацар! Ты умерла, ты умерла потому, что никогда не носила калоши “Треугольник” (Невский, 12)».
В центре сцены располагалась площадка, напоминающая цирковую арену; здесь сосредоточивалось основное действие. Справа, на натянутых проволоках, свешивались буквы, образующие надпись «Бюро невест». Слева, на переднем плане, был установлен деревянный робот — автомат, который комментировал представление”.
Фанаты “Двенадцати стульев” могут справедливо указать, что намек в романе сделан на мейерхольдовские постановки, с чем спорить было бы нелепо. Но не ехать же нам всем в Москву, тем более что и московский театр Мейерхольда, и петроградский Пролеткульта – оба на Садовой улице, только один на Большой, а другой на Малой.
Какой кошмар. Я и так на маршруте по Итальянской в обещанные три часа не укладываюсь, а тут еще это.
