…Ступеньки, ведущие в нашу кондитерскую на углу дома, уже присыпаны щедро раздаваемым с небес снегом.
У прилавка терпеливо потеет небольшая очередь. Бубнит радио. Хозяйка сластей с протестным бейджиком “продавец Мясоедова”, свесив щеки, угрюмо роется в коробке с жевательными конфетами.
– Челюстей нет! – сердито говорит она лысоватому покупателю.
Не успеваю я подивиться ее неделикатности, как покупатель, семейного вида мужчина, покладисто отзывается:
– Тогда двести грамм костей и червяков.
Прячет в портфель пакетик разноцветных мармеладных пакостей, забирает от батареи санки, с которых уже натекла лужа, и ныряет в метель. Через стеклянную дверь видно, как он пробирается по тропинке к детскому садику.
Продавец Мясоедова не торопится. Куда ей спешить. У нее впереди вечность. Уходит в подсобку. Нехотя возвращается. Сладкоежки томятся. Всем хочется горячего чаю с пирожными, а ругаться не хочется.
– Мятных пряников полкило, будьте любезны, – просит дама в шляпке. – А они свежие? А когда привезли?
Продавщица молча водружает на весы постылые пряники. Дама воровато тычет в них твердым пальцем.
Две девочки лет по пятнадцать впереди меня вполголоса обмениваются жизненным опытом. Та, что в короткой сиреневой шубке и сапогах-борфортах, над которыми повязаны обрезки черных кружев, объясняет подружке в черной спортивной шапочке: “Мужчины бывают двух типов – андрогинные и маскулинные”.
На этих ее словах дверь открывается, и в клубах пара появляется новый покупатель: накачанный, холеный, коротко стриженный пижон лет сорока в спортивной красной куртке нараспашку – видно, только что выскочил из машины. Совершенно андрогинный и маскулинный. Что он делает в нашем пролетарском районе, где самые популярные заведения – рюмочная и магазин “Халява”, понять затруднительно.
Подружки с открытыми ртами взирают на него снизу вверх и принюхиваются к дорогому парфюму. Продавщица ныряет под прилавок и выныривает, торопливо пришлепывая накрашенными губами. Красавец в красной куртке, не обращая внимания на произведенный им фурор, скучающе изучает витрину с тортами.
Минут через пять я начинаю забирать свои долгожданные кульки, и тут в магазин входит пальто, давно забывшее свой цвет, и пухлая мохеровая шапка. То, что во всем этом находится, такое маленькое и сморщенное, что даже не сразу видно. Старушонка целеустремленно семенит к прилавку. Продавщица вытаращивает глаза и всплескивает руками, явив поразительный для нее взрыв эмоций:
– Рыба моя золотая!!! Да куда же ты… Да я ж тебе сказала, что не надо!
Старуха, моргая серенькими, похожими на мышат глазками, непреклонно протягивает артритную лиловую лапку и высыпает на блюдечко мелочь.
– Да мороз же! Куда ты в снег-то!..
– Никогда у меня долгов не было. И не будет! – надтреснутым голоском отрезает визитерша.
Холеный пижон, внимательно, слегка подняв брови разглядывающий облезлую лису – по виду ровесницу освоения Сибири – на воротнике бабкиного пальто, со странным выражением – не то жалость, не то зависть – замечает:
– Разве ж это, бабка, долги…
Старуха поджимает губы. Серые мышата превращаются в геральдических львов. Она с трудом поднимает подбородок и, усмешливо глядя на собеседника, роняет:
– Да какие бы ни были, деточка. Какие бы ни были.
