Мы каждый раз так увлекаемся трепом, что забываем сделать селфи.
Мы каждый раз так увлекаемся трепом, что забываем сделать селфи. Впрочем, Крейг совершенно не изменился за последние четыре года. И, поскольку истинный английский джентльмен, предложил встретиться в культурном тихом месте – “Литературном кафе” на Невском, известном петербуржцам как “Вольф и Беранже”. Я на леди не тяну и тут же обломала кайф, бодро сообщив, что место действительно исключительно культурное, но со своеобразными традициями и как-то странно влияет на заглянувших туда столпов русской мысли. Пушкин, как известно, наведался туда перед последней дуэлью, Достоевский именно там познакомился с Петрашевским, а Чайковский – с общительным холерным вибрионом, а… Тут Крейг ойкнул и жалобно спросил: “А куда же мы пойдем? Я люблю тихое место”. Договорились найтись в “Мы же на ты”, и я тут же забукала столик в “библиотеке”. (На самом деле, когда я была последний раз в “Литературном”, там мухи со скуки дохли, не то что русские гении, а вот в “Мы же…” приходил посидеть на ручках лысый голубоглазый, совсем как Крейг, котик Гоша.) Разумеется, джентльмен прибыл вовремя, и когда я прискакала, уже одобрительно разглядывал окружающие его стеллажи с книгами.
В прошлый раз, когда мы общались, Крейг великосветски заказал моэт, и старался потом не смотреть, как я заедаю его пельменями, мы сидели не то четыре, не то пять часов, и обсуждали, что лучше – английская вежливость или русская задушевность; какая татуировка была у Николая Второго и где конкретно; чем Пьер Безухов бесил аристократов; как надо реагировать на приставания юного пикапера; почему дьявол начинается с пены на губах ангела и в какие моменты из доктора Джекила вылезает мистер Хайд. Так что вчера на всякий пожарный обошлись кофе, поэтому всего лишь скромно обменялись лингвистическими открытиями. Я одарила Крейга роскошным сербским словом “сукобляванье”, а он мне, заметно оживившись, стал рассказывать про сленг “сockney”. Я слушала и думала, что если бы кто-то лет сорок назад сказал мне, впившейся в моэмовский “Театр”, что всамделишний англичанин на расстоянии вытянутой руки будет демонстрировать, как вживую звучит язык горничной Эми, решила бы – человек неостроумно шутит. (Днесь учитесь, о цари – omnia transeunt, и это тоже всенепременно.)
Крейг, как всегда, великолепен. Ну а я как обычно. Когда мы стали друг другу жаловаться, как трудно и больно расхламлять свои жилища, избавляясь от скопленной годами чепухи, гордо вспомнила, что на днях, собравшись с силами, вынесла на помойку самовар (спокойствие, только спокойствие, он электрический инвалид и реанимации уже не подлежит). Крейг тем не менее ужаснулся, тем более что у него тоже, оказывается, есть самовар. И тут я сказала:
– А сапог у тебя для него есть?
Крейг молча смотрел на меня несчастными глазами и явно судорожно проматывал в голове похожие на “сапог” слова, разыскивая подходящее по смыслу к самовару. Убедившись, что я имею в виду тот самый сапог, жалобно спросил:
– Но… что он делает в самоваре?
И в этот поистине ужасный момент я поняла, что объяснить технологию использования сапога в раздувании самовара – не в состоянии. К тому же мне пора было ехать к Диане и волонтерской тусовке. Волонтеры – это такие люди, которые умеют все. Объяснять Крейгу, как вскипятить воду при помощи самовара и сапога – наверняка тоже смогут. У них поди и самовар при себе найдется.
– Крейг, – сказала я. – Поехали в гости.
Я, конечно, не Вольф и Беранже, но тоже как-то плохо влияю на людей, потому что Крейг внезапно воодушевился и воскликнул:
– Поехали! Я очень люблю слушать, как беседует между собой русская интеллигенция!
Договорились, что приедет позже, завершив какие-то свои дела.
На Декабристов, напротив эстонской церкви, меня внезапно скрутил приступ патриотизма, я вдруг купила краснодарского вина и хреновуху под названием “Подруга”. Тут от Крейга пришла горестная эсэмэска – дела не завершились. Прямо как почувствовал.
Поэтому как матерится до полуночи русская интеллигенция, он не услышал.
А, да – хреновуха говно. Не подруга нам такая хреновуха.
В прошлый раз, когда мы общались, Крейг великосветски заказал моэт, и старался потом не смотреть, как я заедаю его пельменями, мы сидели не то четыре, не то пять часов, и обсуждали, что лучше – английская вежливость или русская задушевность; какая татуировка была у Николая Второго и где конкретно; чем Пьер Безухов бесил аристократов; как надо реагировать на приставания юного пикапера; почему дьявол начинается с пены на губах ангела и в какие моменты из доктора Джекила вылезает мистер Хайд. Так что вчера на всякий пожарный обошлись кофе, поэтому всего лишь скромно обменялись лингвистическими открытиями. Я одарила Крейга роскошным сербским словом “сукобляванье”, а он мне, заметно оживившись, стал рассказывать про сленг “сockney”. Я слушала и думала, что если бы кто-то лет сорок назад сказал мне, впившейся в моэмовский “Театр”, что всамделишний англичанин на расстоянии вытянутой руки будет демонстрировать, как вживую звучит язык горничной Эми, решила бы – человек неостроумно шутит. (Днесь учитесь, о цари – omnia transeunt, и это тоже всенепременно.)
Крейг, как всегда, великолепен. Ну а я как обычно. Когда мы стали друг другу жаловаться, как трудно и больно расхламлять свои жилища, избавляясь от скопленной годами чепухи, гордо вспомнила, что на днях, собравшись с силами, вынесла на помойку самовар (спокойствие, только спокойствие, он электрический инвалид и реанимации уже не подлежит). Крейг тем не менее ужаснулся, тем более что у него тоже, оказывается, есть самовар. И тут я сказала:
– А сапог у тебя для него есть?
Крейг молча смотрел на меня несчастными глазами и явно судорожно проматывал в голове похожие на “сапог” слова, разыскивая подходящее по смыслу к самовару. Убедившись, что я имею в виду тот самый сапог, жалобно спросил:
– Но… что он делает в самоваре?
И в этот поистине ужасный момент я поняла, что объяснить технологию использования сапога в раздувании самовара – не в состоянии. К тому же мне пора было ехать к Диане и волонтерской тусовке. Волонтеры – это такие люди, которые умеют все. Объяснять Крейгу, как вскипятить воду при помощи самовара и сапога – наверняка тоже смогут. У них поди и самовар при себе найдется.
– Крейг, – сказала я. – Поехали в гости.
Я, конечно, не Вольф и Беранже, но тоже как-то плохо влияю на людей, потому что Крейг внезапно воодушевился и воскликнул:
– Поехали! Я очень люблю слушать, как беседует между собой русская интеллигенция!
Договорились, что приедет позже, завершив какие-то свои дела.
На Декабристов, напротив эстонской церкви, меня внезапно скрутил приступ патриотизма, я вдруг купила краснодарского вина и хреновуху под названием “Подруга”. Тут от Крейга пришла горестная эсэмэска – дела не завершились. Прямо как почувствовал.
Поэтому как матерится до полуночи русская интеллигенция, он не услышал.
А, да – хреновуха говно. Не подруга нам такая хреновуха.
