Ну и еще Шварца, раз…

Ну и еще Шварца, раз так на душу всем лег.

“Был конец ноября, голод уже разыгрался в полную силу. Люди начинали умирать. И Акимов делал все, чтобы вывезти как можно больше людей из блокады. И не только ему близких. Он сказал как-то, что, выехав из города, он, вероятно, начнет резать людей, израсходовав все свои добрые качества на борьбу за увеличение списка людей, которых берет с театром. Он вернул в труппу сокращенных артистов, злейших своих врагов, предупредив, что на Большой земле снова их сократит. Его ясная и твердая душа не могла примириться с тем, чтобы люди умирали без всякой пользы в осажденном городе.
Возвращался из театра я обычно в полной тьме. Никогда не переживал я подобной темноты на улицах. Ни неба, ни земли. Идешь ощупью, как по темной комнате. И мне не верилось, что все это правда. Голод, тьма, тревоги, бомбежки. Это было до такой степени нелепо, что я не мог поверить, что от этого можно умереть. А кругом уже умирали, и Акимов со всей ясностью понимал, что тут надо действовать. Двое из его труппы были погружены в самолет на носилках. Один из них умер… Остальные – остались живы.
И когда я встретился с театром в Сталинабаде, – эти живые уже дружно ненавидели Акимова. Все забылось, кроме мелких обид. Ежедневных, театральных, жгущих невыносимо, вроде экземы”.

Николай Павлович Акимов.

Вот, кстати, – никто так не описывал блокаду двумя штрихами, как Шварц. Разве что еще Пантелеев.
Никакие рассказы о людоедстве не передают того кошмара обыденности, как это “до такой степени нелепо, что я не мог поверить”.

You may also like...

3 Responses

  1. sould says:

    Спасибо!

  2. ppk_ptichkin says:

    А, так вот от кого в Душанбе (Сталинабад) остался хороший драматический театр. Там ещё балет хороший был, интересно, откуда.

Leave a Reply