Ностальгическое.
Ностальгическое.
В детстве моя племянница была очень ревнива. Это чудовище (я о ревности) в первый раз сверкнуло зелеными глазами, когда я приехала в гости с новорожденной Танькой. Трехлетняя Ева страстно ожидала приезда любимой тетки, подарков, игр в конька-горбунка и бумажных кукол. Тем сильнее оказалась неприятно поражена наличием при мне какого-то крикливого свертка.
Содержимое свертка еще больше испортило ей настроение. Вокруг хныкающего, беспорядочно сучящего конечностями младенца немедленно засюсюкали все домочадцы, яростно размахивая погремушками, сосками, пеленками и прочими бесполезными предметами. Тетка в конька-горбунка играла, но как-то невнимательно, беспокойно поводя ушами в сторону комнаты с новорожденной, к тому же то и дело прерывала игру на кормления и глупые укачивания.
Оскорбленная в лучших чувствах Ева пыталась обратить наше внимание на то, что лялька КАКАЕТ В ПЕЛЕНКИ, а она, Ева, ходит на горшок – посмотрите сами (немедленно притаскивался эмалированный, еще когда-то мой, горшок и действие производилось на месте), но ослепленные в своем безумии взрослые продолжали этот возмутительный миракль. Более того, единственная реакция, которой ей удалось добиться, – рассеянная реплика родителей – Ева, почему ты какаешь в комнате? Это нужно делать в туалете.
Мы, в общем-то, понимали, как ей обидно, и ситуацию пытались сгладить, но получалось это неважно. Всю степень ревности я осознала как-то вечером, когда несла в одной руке дочку, а в другой – клизму. Евасик, как всегда, отирался рядом, внимательно следя за моими приготовлениями.
– Что ты собираешься делать? – спросила племянница.
– Клизму, заяц. Когда у маленьких деток болит животик, им делают клизму, – ответила я, поглаживая дочке животик по часовой стрелке.
Ева несчастными ревнивыми глазами обвела пеленочный плацдарм, потрогала пальцем “грушу” и, заглянув мне в лицо, попросила:
– Я тоже хочу клизму.
О-о, Шекспиру и не снились такие страсти!
В конце концов ожесточенный Евасик решил принять меры. Меры эти принесли много хлопот. Стоило нам оставить мирно сопящую Танюшку одну, как немедленно раздавался плач и удаляющийся топот быстрых крепких ножек. Благоразумно закатившаяся под кровать обладательница ножек и шкодливых ручек от каких-либо террористических действий возмущенно отпиралась.
Но постепенно она свыклась с мыслью, что лялька останется при мне надолго, что обижать ее нельзя, а то можно получить по ушам, а конфет и прочих радостей жизни, наоборот, лишиться.
Через пару лет, когда я приехала снова, племянница уже подросла и отнеслась к проблеме творчески. Она решила скомпрометировать конкурентку. Барто и Михалков, рисунки гуашью, акварелью, спектакли, разыгрываемые с помощью Барби и Кена, – все пошло в ход. Трехлетняя Танюшка с тихим восторгом смотрела, наклонив голову набок, на многоталантливую сестру. Ева уверенно помыкала малышней, чувствуя себя снова на коне.
И вот мы поехали на дачу.
На даче был чердак, ежи и заросли прекрасной, душистой черной смородины. А неподалеку от смородины росла старая яблоня. Под ней мама положила большую черную шину, уж не знаю, откуда она ее укатила. В шину насыпали песок, рядом сложили груду разноцветных совков и формочек. Тут девчонки и проводили целые дни. Я поблизости занималась огородными делами, тем более что в то лето на кусты напали полчища гусениц, и приходилось их вручную собирать. Ставилась синяя деревянная скамеечка, рядом банка, в банку ссыпались шерстистые вредители. Наконец почти все кусты были очищены, остался только один. Я сидела на своей скамеечке, отдирала возмущенных гусениц от листьев и рассеянно поглядывала на девиц. В тот день Ева затеяла новую игру под названием “построй квартиру”. Свою. Отдельную. Я тогда посмотрела на племянницу с уважением, а дочке посочувствовала.
Содержимое свертка еще больше испортило ей настроение. Вокруг хныкающего, беспорядочно сучящего конечностями младенца немедленно засюсюкали все домочадцы, яростно размахивая погремушками, сосками, пеленками и прочими бесполезными предметами. Тетка в конька-горбунка играла, но как-то невнимательно, беспокойно поводя ушами в сторону комнаты с новорожденной, к тому же то и дело прерывала игру на кормления и глупые укачивания.
Оскорбленная в лучших чувствах Ева пыталась обратить наше внимание на то, что лялька КАКАЕТ В ПЕЛЕНКИ, а она, Ева, ходит на горшок – посмотрите сами (немедленно притаскивался эмалированный, еще когда-то мой, горшок и действие производилось на месте), но ослепленные в своем безумии взрослые продолжали этот возмутительный миракль. Более того, единственная реакция, которой ей удалось добиться, – рассеянная реплика родителей – Ева, почему ты какаешь в комнате? Это нужно делать в туалете.
Мы, в общем-то, понимали, как ей обидно, и ситуацию пытались сгладить, но получалось это неважно. Всю степень ревности я осознала как-то вечером, когда несла в одной руке дочку, а в другой – клизму. Евасик, как всегда, отирался рядом, внимательно следя за моими приготовлениями.
– Что ты собираешься делать? – спросила племянница.
– Клизму, заяц. Когда у маленьких деток болит животик, им делают клизму, – ответила я, поглаживая дочке животик по часовой стрелке.
Ева несчастными ревнивыми глазами обвела пеленочный плацдарм, потрогала пальцем “грушу” и, заглянув мне в лицо, попросила:
– Я тоже хочу клизму.
О-о, Шекспиру и не снились такие страсти!
В конце концов ожесточенный Евасик решил принять меры. Меры эти принесли много хлопот. Стоило нам оставить мирно сопящую Танюшку одну, как немедленно раздавался плач и удаляющийся топот быстрых крепких ножек. Благоразумно закатившаяся под кровать обладательница ножек и шкодливых ручек от каких-либо террористических действий возмущенно отпиралась.
Но постепенно она свыклась с мыслью, что лялька останется при мне надолго, что обижать ее нельзя, а то можно получить по ушам, а конфет и прочих радостей жизни, наоборот, лишиться.
Через пару лет, когда я приехала снова, племянница уже подросла и отнеслась к проблеме творчески. Она решила скомпрометировать конкурентку. Барто и Михалков, рисунки гуашью, акварелью, спектакли, разыгрываемые с помощью Барби и Кена, – все пошло в ход. Трехлетняя Танюшка с тихим восторгом смотрела, наклонив голову набок, на многоталантливую сестру. Ева уверенно помыкала малышней, чувствуя себя снова на коне.
И вот мы поехали на дачу.
На даче был чердак, ежи и заросли прекрасной, душистой черной смородины. А неподалеку от смородины росла старая яблоня. Под ней мама положила большую черную шину, уж не знаю, откуда она ее укатила. В шину насыпали песок, рядом сложили груду разноцветных совков и формочек. Тут девчонки и проводили целые дни. Я поблизости занималась огородными делами, тем более что в то лето на кусты напали полчища гусениц, и приходилось их вручную собирать. Ставилась синяя деревянная скамеечка, рядом банка, в банку ссыпались шерстистые вредители. Наконец почти все кусты были очищены, остался только один. Я сидела на своей скамеечке, отдирала возмущенных гусениц от листьев и рассеянно поглядывала на девиц. В тот день Ева затеяла новую игру под названием “построй квартиру”. Свою. Отдельную. Я тогда посмотрела на племянницу с уважением, а дочке посочувствовала.
Ева взялась за дело лихо. Пыхтя, она таскала камни, кирпичи, кастрюли, сорняки и прочий строительный материал, как трудолюбивый муравей. Прижимая к замурзанному животу какую-нибудь деревяшку, победоносно поглядывала на Танюшку, которая растерянно разглядывала стройку века. У дочки моей были разложены какие-то неубедительные пучочки соломы, два-три камушка и формочки. В очередной раз волоча мимо сестры “нужную в хозяйстве вещь”, Ева важно обронила:
– И телевизор!
Тут я отвлеклась, а взглянув через некоторое время в сторону девчонок снова, заметила, что Танюшка сидит на корточках, опустив голову и, как мне показалось, закрыв лицо руками. Плачет, подумала я и торопливо поднялась, опрокинув банку. Волосатые узницы, бормоча свои гусеничные молитвы, торопливо поползли обратно на освоенные делянки. Перескочив не без ущерба для редиски и морковки несколько грядок, я подошла к скорчившейся фигурке и присела рядом.
– Эй, малыш!
Сквозь дырку в яблоневом листке на меня глянул серьезный карий глаз. Второй глаз был зажмурен и для надежности придерживался измазанным в смородине пальцем. Слез не было и в помине.
Сзади послышалось сопенье – Ева заметила простой рабочей силы, оставила свой евростандарт и, полная соревновательного пыла, возмущенно вопросила:
– Почему ты не строишь квартиру?!
Танюшка тихонечко ответила:
– Я строю.
– А где телевизор?!
– Вот он, – и дочка протянула зеленый лоскуток.
Сестра взяла лист. Посмотрела с одной стороны. Подумала. С другой. Подумала. Понюхала. Неожиданно потеряв апломб, удивленно спросила:
– А как он включается?
Я затаила дыхание. Мне было ужасно интересно, что дочка ответит.
– Вот так. Ты просто смотри в него – и тогда увидишь.
Ева неуверенно прижала листик к глазу. Танюшка миролюбиво сорвала другой, проковыряла в серединке отверстие и углубилась в созерцание. Я пошла обратно к кусту. Проходя мимо великолепного люкса – с большим, прекрасным телевизором из двух тазов, десятка кирпичей и куска пленки, экспроприированной у зажиточной бабушки, – оглянулась. Девочки сидели неподвижно, тонкие солнечные лучи, прорвавшиеся сквозь яблоневую листву, гладили две пушистые макушки – золотистую и каштановую. Дойдя до скамеечки, села. Сорвала лист. И… в общем… Вы правильно поняли. В моем миниатюрном телевизоре шла передача. Про изумрудных гусениц. Траву. Про солнце и запах черной смородины.
– И телевизор!
Тут я отвлеклась, а взглянув через некоторое время в сторону девчонок снова, заметила, что Танюшка сидит на корточках, опустив голову и, как мне показалось, закрыв лицо руками. Плачет, подумала я и торопливо поднялась, опрокинув банку. Волосатые узницы, бормоча свои гусеничные молитвы, торопливо поползли обратно на освоенные делянки. Перескочив не без ущерба для редиски и морковки несколько грядок, я подошла к скорчившейся фигурке и присела рядом.
– Эй, малыш!
Сквозь дырку в яблоневом листке на меня глянул серьезный карий глаз. Второй глаз был зажмурен и для надежности придерживался измазанным в смородине пальцем. Слез не было и в помине.
Сзади послышалось сопенье – Ева заметила простой рабочей силы, оставила свой евростандарт и, полная соревновательного пыла, возмущенно вопросила:
– Почему ты не строишь квартиру?!
Танюшка тихонечко ответила:
– Я строю.
– А где телевизор?!
– Вот он, – и дочка протянула зеленый лоскуток.
Сестра взяла лист. Посмотрела с одной стороны. Подумала. С другой. Подумала. Понюхала. Неожиданно потеряв апломб, удивленно спросила:
– А как он включается?
Я затаила дыхание. Мне было ужасно интересно, что дочка ответит.
– Вот так. Ты просто смотри в него – и тогда увидишь.
Ева неуверенно прижала листик к глазу. Танюшка миролюбиво сорвала другой, проковыряла в серединке отверстие и углубилась в созерцание. Я пошла обратно к кусту. Проходя мимо великолепного люкса – с большим, прекрасным телевизором из двух тазов, десятка кирпичей и куска пленки, экспроприированной у зажиточной бабушки, – оглянулась. Девочки сидели неподвижно, тонкие солнечные лучи, прорвавшиеся сквозь яблоневую листву, гладили две пушистые макушки – золотистую и каштановую. Дойдя до скамеечки, села. Сорвала лист. И… в общем… Вы правильно поняли. В моем миниатюрном телевизоре шла передача. Про изумрудных гусениц. Траву. Про солнце и запах черной смородины.
