Не то чтобы я хотела обратно в больницу, но одного у нее не отнимешь – больше нигде так не читается, как под капельницей.

Не то чтобы я хотела обратно в больницу, но одного у нее не отнимешь – больше нигде так не читается, как под капельницей. А главное, можно выбрать подходящую компанию, мы прекрасно устроились с Набоковым, потому что это оказалась идеальная ситуация для чтения комментариев к “Евгению Онегину”. Но вдруг бестактно нагнали каких-то больных. Нарушили наше уединение. С одной стороны расположилась интеллигентная старушка с диабетическим чем-то там, которой все время звонил психующий внук, а она его величаво утешала, что ничего страшного, а котлеты возьми в холодильнике. С другой новенький, молчаливый дядька, издавший звук только один раз, когда, тихий и испуганный, зашел с воли в палату, а там я колбашусь на подоконнике (пыталась закрыть огромное, под потолок, окно). “Ой!” – молвил дядька и совсем окуклился. Вот с ним-то меня и объединили капельницей. Ну, то есть стойка одна, а прозрачные пузыри с целебной бурдой разные, конечно. Но если бы у меня была задача пошататься по коридорам, держась за стойку, пришлось бы тащить за собой еще и кровать с пугливым соседом. Я не пошла, потому что зачиталась.

Набоков, конечно, зануда страшный, оторваться невозможно. Через комментарии так и просачивается его размеренная и чуть снисходительная интонация. Когда в очередной раз прозвучало сожалеющее “еще одна слабая и банальная строфа” – это про “кого ж любить, кому же верить, кто не изменит нам один” (!) – во мне с криком: “А ты кто такой!” проснулся Шура Балаганов. Увлекшись конфликтом с классиком, не заметила, как все прокапалось. Минут через пять опустели пузыри и у соседей. Медсестра не шла. Кнопки вызова в этой палате нет. Мы закрутили краники на капельницах и стали совещаться, что же делать. Я уже собралась вытащить иглу самочинно, но робкий дядька сделал страшные глаза.
– Давайте ее позовем, – предложила старушка, которой явно хотелось домой, к внуку. И надтреснутым голоском задребезжала:
– Марина! Мариночка!
– Нет, так никто не услышит, – сказала я. – Давайте кричать все вместе. Три-четыре!
И мы грянули слаженным хором. У мужика неожиданно оказался внушительный звучный бас. Я вообще люблю поорать, когда нельзя. Старушка шла бэк-вокалом.
– Три-четыре! Ма-ри-на! Еще разок! Ма-ри-на!
Интересно, что особых последствий наш дебош не имел. Заглянула парочка врачей, меланхолично пообещали разыскать пропавшую медсестру и ушли.
Наконец принеслась, вся в мыле, Марина, и нажаловалась на коллег. Оказывается, у медиков профосмотр. Проходят они его в своей же, естественно, больнице. Когда есть минутка, тогда и проходят. И наша медсестричка, подключив больных к пузырям, помчалась чего-то там требуемое сделать. Потому что сотрудники без очереди. Но перед ней уже оказалась орава медиков. “У меня сорок человек на капельнице!” – пищала худенькая Марина, однако мрачные коллеги непреклонно ответили, что они с суток, смертельно хотят спать и никакие капельницы их с возможностью поскорее свалить домой не разлучат.

А пока она жаловалась, я успела вернуться к Набокову.
“Во времена моей юности, – сообщил холодным голосом Владимир Владимирович, – до начала советской провинциализации, панталоны и штаны означали просто любые брюки. Но само слово брюки считалось у петербуржцев чрезвычайно вульгарным”.

Имелась в виду, наверное, некоторая манерность, вроде искусственных цветов вместо настоящих, отогнутый мизинец во время чаепития.
Тут, однако, вспоминаем эпизод из “Золотого теленка” насчет маленькой бумажки, прилепленной к двери магазина: “Штанов нет”, мол, какой провинциализм, то ли дело культурно пишут в Москве: “Брюк нет”. Любопытно было бы посмотреть на реакцию Владимира Владимировича, с его величавым петербуржизмом. Тем более что Ильфу с Петровым он в целом чрезвычайно симпатизировал и вроде даже гениальными близнецами аттестовал. Но в этом случае, подозреваю, мог позаимствовать интонацию у еще одного стопроцентного петербуржца, который, скривившись, молвил в сторону насмешливого одессита Чуковского, что “тот лезет своими глупыми одесскими лапами в нашу умную петербургскую боль”.