Сунулась для дела в воспоминания Милашевского, думала пару абзацев пробегу и закрою с облегчением – живописец густо усыпал текст восклицательными знаками.

Сунулась для дела в воспоминания Милашевского, думала пару абзацев пробегу и закрою с облегчением – живописец густо усыпал текст восклицательными знаками. Я у Гумилева-то норовлю, переписывая стихи, их похерить, не то что у Милашевского. А тут какой-то Северянин в прозе, ананасы в шампанском:

“Бёрдсли! Большой том. Я никогда не видел этой книги! Разбогатею — куплю! Черное и розовое.
Какие чувственные, засасывающие губы у этой пышной женщины на обложке! Это ваш вкус, коллега Бёрдсли?
Тонкий английский мальчик с зачатками туберкулеза! Вы, однако, смельчак! Вам бы подальше от этих порочных дам!”
Но все-таки не зря он иллюстратор. Текст очень быстро ожил, и даже хуже, довольно болезненно отразил существующую реальность. Буквально два-три штриха о том, кем наполнилась бывшая столица после катастрофы 17-го, и чувствуешь что-то смутно знакомое:

“…содержательницами домов свиданий и их подопечными девушками, которых они «выводили в люди». («Неблагодарная тварь! Всем мне обязана. Я ее познакомила с начальником милиции!») Спекулянтами эпохи войны.
Убийцами, вернувшимися с Акатуя и Александровского централа и объявившими себя идейными борцами со старым режимом!
Мелкими писаками из «Вечерки», газеты «Копейка» и «Биржевых ведомостей», которые сказали сами себе: «Теперь настало время сесть рядом со Львом Толстым!»
Всех описывать не могу, у меня узкое поле зрения!”

Ничего себе узкое.

“…как мог такой человек и художник, как Добужинский… покинуть свою родину навсегда?!
Мстислав Валерианович просто испугался бы этой фразы…
Он ведь и не думал, что покидает, а не просто уезжает, не думал, что он лишается родины и что это произойдет навсегда. Сейчас прошло много времени с 20-х годов, и не все факты могут быть поняты в том психологическом аспекте, в котором понимались тогда. До войны 1914 года люди уезжали за границу и приезжали оттуда «запросто». К этому относились очень просто, как к поездке петербуржца в Москву. Брали билет и ехали. И в начале 20-х годов многие из уезжавших думали: «Поживем годика два-три за границей, пускай тут наладится жизнь, возникнет больше возможностей для развития культуры, мы тогда и вернемся». Слово «навсегда» даже и не возникало в сознании отъезжающего”.