Друзья меня ругают за легкомысленное упоминание всуе товарища майора.

Друзья меня ругают за легкомысленное упоминание всуе товарища майора. Намекают, что джинн из потертой лампы может вылезти не слишком расположенный к шуткам юмора, и получу я по своей стриженной голове длинной гос. дубиной. А я, конечно, справедливость упреков понимаю, но удержаться не в состоянии. Хотя и есть ощущение, что могу в одночасье услышать в телефонной трубке бульканье, о котором однажды рассказывал Губерман.

…В западногерманском посольстве собрались как-то сотрудники под вечер в кабинете одного из дипломатов, чтоб какой-то праздник отметить. Хлопнуло шампанское, выпили коньяка, и хозяин кабинета сказал, смеясь:

— Жаль мне того русского Васю, который нас сейчас подслушивает, а сам не может выпить, бедолага.

Он это по-русски сказал, ибо по образованию был филолог-славист, своим знанием языка гордился и не прочь был при случае этим щегольнуть. Большинство работников посольства русский понимало тоже, так что дружный смех раздался. А минуту спустя внезапно зазвонил телефон. С недоумением на часы взглянув — уж очень поздно для служебного звонка, — дипломат взял трубку. Вдруг лицо его озарило чрезвычайное какое-то наслаждение, просто расплылось его обычно суховатое лицо, и он знаками подозвал сотрудников. Те столпились, каждый слушал по очереди, и у всех глаза и лица озарялись той же улыбкой счастья. Что-то от детства было в этих улыбках, от озорного, бесшабашного, давно забытого прекрасного детства. В трубке слышался плеск и бульканье, кто-то долго и нарочито громко лил какую-то жидкость из нескончаемой бутылки в бездонный стакан. Долго и громко для того, чтоб догадалась немчура проклятая, что это Вася, нагло осмеянный только что, тоже себе выпивку наливает.

(Васю, кстати, начальство потом хотело покарать, но решили все же, что поступок его был патриотический, а не наоборот.)