Вчера оборвала в клинике телефоны, пытаясь добыть из них информацию, когда же наконец хирург посмотрит нашего новобранца.

Вчера оборвала в клинике телефоны, пытаясь добыть из них информацию, когда же наконец хирург посмотрит нашего новобранца. Наконец вечером замученный мной мальчик с ресепшена мрачно сказал, что нас ждут утром в полдевятого, пока не началась гужва. Кот, несмотря на свое бедственное состояние, жрет как здоровый, любознательно носится за мной на трех лапах по дому и четвертой смердит как Иов – лапе явно кирдык. Назову Сервантесом, у того тоже руки не было. Где-то к полуночи я решила заглянуть в лазарет, чисто проведать. Хитроумный идальго с подушки томно приоткрыл глаза и как-то подозрительно бурно задышал. Я ужаснулась – помирает! Дергать Настю Сороченко в полночь даже я не решилась. Пометавшись, вспомнила, что есть же на крайняк джипитишка, он всегда готов к труду и обороне. Но разбуженный искусственный интеллект ночью тоже оказался не в духе, желчно заявив, что я перекормила кота питательным гастроинтестиналом. Ему, мол, нельзя так много сразу. А надо по чайной ложечке. И да, запросто помирает.

Утром собиралась с духом, прежде чем открыть дверь в лазарет. Однако кот выскочил как черт из коробочки и опять пронзительно потребовал того питательного. Был неприятно поражен, когда я запихнула его в переноску без завтрака – в расчете на операцию.
Несмотря на раннее для Черногории время, некоторая гужва в приемной уже имелась. Причем все, что интересно, с котами. Элегантная черногорка со сверхъестественно огромным флегматичным мейн-куном Мырвицом, то есть Крошечкой, который занял полкушетки. Два седых дядьки, с виду типичные селяки, с такими же котами в простецких переносках, к которым дядьки засовывали то и дело пальцы, гуля разное сочувственное, молодая черноглазая канадка с замотанной в плед кошкой, свалившейся с балкона, которой она ласково бормотала в ушко на хинди, ну и мы с Сервантесом. Должна заметить, что наш, как всегда, – найкращий. Самый тощий и пованивает. Ждали долго. Пропал куда-то даже мальчик с ресепшна. Наконец дальняя дверь открылась, и мы поняли, куда делся персонал. Оттуда донесся надрывный плач и крик: “Љубо́ви мо́ја!” Наконец вывели, поддерживая, черногорку лет пятидесяти, утирающую слезы, с повисшим бесцельно поводком в руке.

У нас же все пока не так трагично. Хирург, правда, так и не появился, нам вручили пузырек с амоксиклавом и некую драгоценную чудодейственную мазь. Важно велели мазать лапу пять дней и кормить антибиотиком, а потом хирург урадит операцью.
Когда я уже в машине сообразила приглядеться к коробочке, то выяснила, что это цинковая мазь.
Все, не могу больше. Завтра в Подгорицу к русскому врачу. Он, правда, заваленный пациентами, сказал, чтобы мы приехали к десяти, а уж когда он нас возьмет, неизвестно. Надеюсь, что операцью по крайней мере урадит завтра.