А когда речь заходит о молодняке из тех, кого не без успеха обрабатывают, я сразу вспоминаю Чуковскую.

А когда речь заходит о молодняке из тех, кого не без успеха обрабатывают, я сразу вспоминаю Чуковскую. Не полуслепую Лидию Корнеевну, ум, честь и совесть нации, “опасную стерву”, возле подъезда которой дежурили приставленные топтуны, а юную студентку Лиду, в многосотенной толпе таких же советских детей с радостными воплями забрасывающую великолепное здание британского посольства специально выданными начальством чернильницами. Потому что им талдычили, что голод, селедочные головы, лепешки на тюленьем жире, холод и теснота дома, а пар изо рта и лиловый лед вместо чернил в школе – во всем этом виноваты “лорды”, и лозунг “лордам – в морду!” – как вспоминала Лидия Корнеевна, – пленял и увеселял.

Или взять Буковского, в представлениях не нуждается. Человек, сделанный из титанового сплава. Большую часть жизни на родине провел в тюрьме, и не сказать что какой-то экстремист. Просто оставить на свободе откровенно презирающего власть диссидента, который все про нее понимал и открыто ей это сообщал, было никак невозможно. Но один из сильнейших эпизодов в его великолепной книге “И возвращается ветер” – даже не про замок, который он мысленно строил в карцере, хотя этот момент всегда первым делом вспоминают все, кто читал. А воспоминание детства, старуха-соседка, “ведьма” из полуподвальной комнатухи. Скрюченная, безобразная, никогда не выходившая на общую коммунальную кухню и читавшая, как было видно в грязное окошко, по ночам какие-то непонятные колдовские книги. Небось ворожит. Когда изредка она выбиралась наружу, в облезлом пальто и уродливой старомодной шляпе, мальчишки швыряли в нее ледышками и вопили: “Ведьма! Ведьма!” Старуха оборачивалась: “Дети, что же вы такие злые? Что я вам сделала?” И вызывала этим, конечно, еще больший азарт. Когда однажды по двору разнеслось: “Ведьма помирает! Померла уж ведьма-то!” – все, взрослые и дети, толпой жадно поднаперли в ее комнатенку. Пахло пылью и плесенью, на стене виднелась большая фотография молодого офицера с лихими усиками и смущенно улыбавшейся девушки. Уже потом какая-то древняя бабка рассказывала: “Образованная была, десять языков знала. Жених к белым подался, убили его говорят. А она все ждала”.

И каждый раз, когда Буковский попадал в Лефортово, он вспоминал эту историю с ведьмой: “Аж корежило меня от этих воспоминаний, и никакие оправдания не помогали. Так и виделась мне она, словно живая, когда, обернувшись у двери, в своей драной шубе, говорила плаксивым голосом: “Дети, какие вы злые, дети!”

Я не то что специально собираю такие истории, они как-то сами подворачиваются. Есть категория беспощадных к себе людей, которые такие вещи не загоняют на задворки памяти, что, в общем, свойственно обычному человеку. И вот на днях перечитывала “Пятый угол” Израиля Меттера.
Молоденький герой, за которым явственно просматривается автор, должен был представить на кафедре свой задачник для утверждения. Перед собравшимися преподавателями с гордостью объяснил принцип, на котором построен задачник, – весь материал объединяется отсылками к современной повестке, что укрепит политическое сознание студентов. И для примера привел пару задач на актуальные темы, например очередной оппозиции, Сырцова – Ломинадзе. Внезапно присутствовавший ректор тихо произнес:
– Все это удивительно вульгарно и пошло.
Обиделся бойкий аспирант ужасно. В тот же вечер подал заявление на увольнение.

“…Жалость к этому старику и пронзительный стыд за себя охватили меня гораздо позднее.
В 1965 году я случайно оказался в одном доме отдыха со вдовой Ломинадзе. Когда меня познакомили с этой немолодой женщиной, у которой в результате допросов трудно поворачивалась голова, я вспомнил свою задачку, сочиненную мной тридцать пять лет назад. С помощью нескольких цифр в этой задаче доказывалось, что Ломинадзе – враг народа.
Я доказал – его расстреляли”.

Ну в общем, я к чему. Крест ставить не надо. Жалость и стыд у многих – это еще впереди.