До чего же Горбовский бывает…
До чего же Горбовский бывает хорош. Наткнулась на его воспоминания о Конецком, в том числе о совместном пребывании в наркологии, а там – такое.
За окнами — лежание зимы.
Стоят дымы, и мечутся машины.
И не добиться радости взаймы:
утомлены палатные мужчины.
Они, ворча, прощаются с вином.
Их точит зло. Им выдана обида.
А за окном, за розовым окном
зарей морозной улица облита.
А белый врач — стерильная душа —
внушает мне, довольствуясь гипнозом:
«Вино — говно! Эпоха хороша!
Великолепна жидкая глюкоза!»
…Там, за окном, где жизни перегар,
где дыбом дым и меховые бабы, —
из-за ларька шагнул на тротуар
последний мой мучительный декабрь.
Да, в тему к вирусной ангине. “Перегар жизни” – это сильно!
Да вообще. Я этих стихов и не видела, кажется, никогда.
А вчера постучали в окно.
От восторга заныла утроба!
Постучали в окно, а оно —
на восьмом этаже небоскреба.
Я не спрашивал: кто, почему?
Не спешил отгибать занавеску.
Не направил в кромешную тьму
луч огня нестерпимого блеску.
Я сидел молчаливо в гнезде,
не решаясь будить домочадцев.
Я-то знал: на такой высоте
люди добрые в дом не стучатся.
Вот это психоделика! ПинкФлоид прямо!
Ох… Сильно и трагично.
Сразу вспоминается, что мемуары Володина называются “Записки нетрезвого человека”
Были ли, интересно, у нас трезвые литераторы.
Который час думаю над этим. Ну разве что поздний Лев Николаевич
а что песня времёнинародов – когда качаются фонарики ночные – это его, в курсе?
Ой! Нет, не знала.
А у Конецкого створки не сошлись,значит.
У нас на факультете училась девушка. Разыскала адрес Горбовского. Пришла. Позвонила. Дверь открыл Горбовский. Она и говорит: Вы гениальный поэт, я пришла, чтобы вам это сказать… хотите, я вам… пол, что ли, вымою. Он обалдел, впустил. Несколько лет она была его женой. Потом расстались. Трудно с ним было жить.
Да с любым талантливым человеком – или ощущающим себя таковым – трудно жить.
Да, такие… больничные стихи бывает очень пронзительны. Вот, например, “Местоимения” (кстати, тот же размер, что у Горбовского.)
[…]
Вот мы лежим. Нам плохо. Мы больной.
Душа живёт под форточкой отдельно.
Под нами не обычная постель, но
тухляк-тюфяк, больничный перегной.
Чем я, больной, так неприятен мне,
так это тем, что он такой неряха:
на морде пятна супа, пятна страха
и пятна чёрт чего на простыне.
Ещё толчками что-то в нас течет,
когда лежим с озябшими ногами,
и всё, что мы за жизнь свою налгали,
теперь нам предъявляет длинный счёт.
Но странно и свободно ты живешь
под форточкой, как ветка, снег и птица,
следя, как умирает эта ложь,
как больно ей и как она боится.
а меня это почему-то к Кабакову метнуло..
Покрыт имперский град чухонскими снегами
Застывшие дымы, уснувшие дома
окно в ночи горит несмытыми слезами
нам не прожить зимы, нам не сойти с ума