Проснулась, сделала с утра обязательную гимнастику

Проснулась, сделала с утра обязательную гимнастику, без которой день не день, села за комп, и тут фейсбук подсунул старый пост. Сразу вспомнила, почему это я стала фанатом ежедневного ЛФК. Во-первых, мне очень не понравилось в инвалидах, а во-вторых, еще тогда заподозрила, что докторша зря так пессимистично смотрит на свой статус. Единственное, так и не удалось побороть кондитерские. Но в Питере это, видимо, анриал, притались буквально за каждым углом.

…Так вчера по жаре умоталась, что, не доверяя встроенному в мозг будильнику, который вообще-то добросовестный молодец, завела перед сном дублера в телефоне. Он горланит что твой павлин, невозможно не проснуться. Но и я тоже человек способный. Похерила обоих. Проснулась позже от звонка врача ЛФК, интересующегося, где это болтается пациентка, у которой сегодня поле непаханное. Сипло поклялась, что вот прямо сейчас уже бегу, вот практически шнурки завязываю, нажала отбой – и мгновенно ухнула обратно в сон. Но честно сучила во сне ногами, как потом уважительно рассказал заглядывавший в комнату Митька. В результате, конечно, опоздала на все процедуры. Врачи – святые люди. Похоже, человек, который ходит самостоятельно, и при этом не под себя, вызывает у них симпатию даже несмотря на безалаберность. Сделали почти все что собирались.

Пока сидишь, ожидая, в коридорчике и наблюдаешь больничную жизнь, особенно ковыляющих мимо с ходунками инсультников, со страшной силой устремляешься мысленно к ЗОЖу животворящему. Кондитерские – больше никогда, хоть они дерись. Теперь только отварная куриная грудка, сельдерей и кефир. Три источника, три составные части аскетизма. (“Каннибализма”, – подсказывает циничный Митька, и что-то в этом есть, потому что сожрать после такой диеты захочется что и кого угодно.)
Двери во все палаты распахнуты, на каком диванчике ни устроишься, везде открываются прискорбные виды. Из той, что рядом с аквариумом, спец по ЛФК осторожно выводит вцепившегося в ходунки старичка в памперсе и синей вязаной женской жилетке. У них прогулка. Моцион. Из памперса торчат желтые худые, как бамбуковые удилища, ноги.
– А штаны ваши где? Где штаны? – допытывается врач, заботливо придерживая за спину своего санкюлота. Он лепечет что-то про жену, которая придет после обеда, и я облегченно вздыхаю, поскольку бесхозные, никому не нужные старики – обычная здесь история, и врачи периодически собирают между собой кому халат, кому тапочки, кому пижаму.
Перед аквариумом тем временем скучковались обитательницы ближайшей женской палаты и с восторгом разглядывают невозмутимых крупных черепах, обсуждая их достоинства с азартом и влюбленностью детей, встретивших у циркового балагана своих кумиров.
– И ведь какие у нее глазки большие, красные, как она ими смотрит внимательно. Совсем как мой Тишенька, когда курочки просит, – нежно воркует подтянутая тетьТамара, которая в наших приватных беседах во время капельниц порицает распустившихся, как она говорит, соседок, то и дело бегающих к холодильнику.
– Да ведь это уши у нее, – авторитетно поправляет вторая, известная тем, что при поступлении на вопрос врача, на что жалуется, ответила: “Да вы знаете… Сердце какое-то не мое”. – Глаза вооон где, рядом с носом, черненькие. Это такие красноухие черепахи.
Я, кстати, тоже чуть не вошла в анналы, потому что буквально в последнюю секунду удержалась и на такой же вопрос лечащего врача не ответила: “На рост мозолей и антисемитизма”, для чего уже было открыла рот.
Тут за мной является юный синеглазый медбрат и конвоирует на УЗИ, неодобрительно бубня в спину:
– Нельзя же так быстро бегать, вы после капельницы, надо бережно, а вы несетесь словно конь.
Там тоже пришлось подождать, пока докторша допишет свои бумажки, зато выслушала дивный диалог между ней и уборщицей, возюкавшей шваброй по кафелю. Фея гигиены жаловалась на начальство, из-за которого на работу идет словно на каторгу и вообще через пару недель увольняется.
– Как увольняетесь, Катерина Василевна?! Ну вот, как увольняются, так хорошие люди, – расстроилась докторша.