Вообще-то он был нелюдим и мизантроп.
Вообще-то он был нелюдим и мизантроп. Обычно жил анахоретом на шкафу и спускался только чтобы дать леща Ваньке. Или зазевавшемуся гостю. На руках никогда не сидел. Мурчать не приходил.
Но однажды ему сделали операцию. От наркоза он отходил дома, довольно тяжело. Уложила пациента в гнездо из пеленок и села на кухне. Через какое-то время Шизик, еще в полубессознательном состоянии, пополз. Полз он в туалет пописать. Полз, словно к земле обетованной. Чтобы не описаться, понимаете? А потом приполз ко мне на кухню, где я под лампой распарывала старые пижамные штаны. Попытался запрыгнуть на колени, сорвался. Я бросила на пол штаны, уложила его на них. Шизик положил вялую лапу мне на руку и затих. Я легла рядом, и так мы пролежали довольно долго. А он держал меня лапой.
Но однажды ему сделали операцию. От наркоза он отходил дома, довольно тяжело. Уложила пациента в гнездо из пеленок и села на кухне. Через какое-то время Шизик, еще в полубессознательном состоянии, пополз. Полз он в туалет пописать. Полз, словно к земле обетованной. Чтобы не описаться, понимаете? А потом приполз ко мне на кухню, где я под лампой распарывала старые пижамные штаны. Попытался запрыгнуть на колени, сорвался. Я бросила на пол штаны, уложила его на них. Шизик положил вялую лапу мне на руку и затих. Я легла рядом, и так мы пролежали довольно долго. А он держал меня лапой.
