Это в нашем деле самое азартное.

Это в нашем деле самое азартное. Челлендж, вызов – достать из небытия совершенно забытого человека. Назвать вслух имя, чтобы зазвучало дальше. В общем, загорелась. В архив бы, конечно, да ручки коротки. Поисковик же работает странным образом – просто загугленный в разных склонениях “Волков-Ланнит” дает мизерный результат. Если сопрягать с различными деятелями ЛЕФа, с которого он, видимо, начал, – что-то находится, но буквально урывками, клочками. Складываешь пазл, в котором из ста имеются пять деталек. Таки да, сидел, причем вроде не так уж долго, – в конце 41-го забрали, в 43-м осудили, находился в тюремной больнице Казани, в 47-м выпустили. Не так уж долго, по сравнению с сотнями тысяч Бубликовых, однако судя по результатам, обработали его как полагается. Долго ли умеючи, в общем. Переломан позвоночник, источники пишут: “очень искалечен”, уж не знаю, ретивый следователь потрудился или в психушке так полечили врага народа.

Пока совершала информационный подкоп в Казанскую тюремную больницу, внезапно вылезла в другой камере – шахматного гения Сомова-Насимовича. (О нем тоже впервые слышу, как человек, для которого заметное событие в жизни – победа над папой в шашки-“чапаева”, и то папа явно поддался.) Но умные люди наверняка про него знают. Автор “этюда века” оттуда не вышел даже искалеченным. Умер на руках у нашего Ланнита. Нет, письменных свидетельств не имеется. Об этом всего лишь устно рассказала знакомая Сомова, описавшая их отношения в романе “Amor”. Смешно, я совсем недавно стояла в “Подписных” с книгой в руках, в результате поставила обратно на полку – пожадничала, сочтя, что не так уж люблю прозу Анастасии Цветаевой. И вот пожалуйста. Здравствуйте, Женя из главы “Искушение юностью”. А узнала она об обстоятельствах смерти своего юного любовника, встретив после лагерей когдатошнего соседа по дому – все того же Ланнита.

Мда. Прочитав беглые заметки Волкова-Ланнита про чукчей и узнав, что книга, написанная на бумажках, в которые тюремные лепилы заворачивали порошки, погибла безвозвратно, конфискованная безвестным особистом, я безмерно пожалела, что он не восстановил ее позже. Не смог, видимо, кончились силы и писательский запал. Подумала, что судя по жизненному опыту и слогу, это могла быть вещь не слабее рассказов Шаламова. В результате даже не слишком удивилась их дружбе. И обращению в письме 1956 года к Шаламову:
…Кто же тогда лучше тебя расскажет о самой беспрецедентной трагедии века — о Голгофе миллионов?..
Нет, не смеешь ты хоронить вместе с собой ничего из того, что оглупленное человечество до сих пор не знает по-настоящему. Но знать должно. <…>
Время работает на уцелевших, и оно станет твоим навсегда благодарным читателем.