Однажды у меня кое-какие запчасти поломались внутри, так я поехала в больничку.

Однажды у меня кое-какие запчасти поломались внутри, так я поехала в больничку. И довольно быстро оказалась на операционном столе, где медики устроили вокруг джигитовку с блестящими инструментами. Предварительно моя докторша заглянула в палату провести беседу: как я дошла до жизни такой, зачем и почему, и что мне теперь за это будет. Совсем молоденькая докторша, исключительно юная и прекрасная – мне с перепугу показалось, что лет двадцати. Вела она себя строго и внушительно, супила тоненькие светлые брови, а потом, когда стала писать что-то на бумажке круглыми буквами отличницы, я заискивающе сказала: “Какой у вас почерк красивый! Очень аккуратный, совсем не докторский”. Она потеряла всю свою важность, несолидно взмахнула руками и засмеялась, показав скошенные резцы: “Ой, представляете, это у меня в четвертом классе мама две тетрадки порвала из-за почерка, так что я с тех пор научилась!” Правда, тут же спохватилась, опять насупилась и приняла прежний профессорский вид.

И вот, когда уже рядом суетился анестезиолог и моя докторша нацепила маску и шапочку, появилось какое-то местное светило необычайно грозной наружности. Светило ничего не говорило, но смотрело на все это событие ястребиным взглядом, так что у моей отличницы затряслись поджилки. Лучше бы он так не смотрел, потому что когда уже все вокруг поплыли в хороводе, последнее, что я подумала, было: “Ой, ой, хоть бы не получилось как с теми тетрадками!”

Впрочем, почерк у нее оказался хорош во всех смыслах (дай бог здоровья строгой маме), так что я довольно быстро оклемалась в палате и стала трепаться со своей соседкой, очень милой, только грустной. У соседки оказалась огромная опухоль, которую нужно вырезать, а раньше она ею не занималась, потому что папа лежал в хосписе. Соседке явно нужно было выговориться, поэтому про хоспис я узнала много, а про людей еще больше, куда там Толстому с Достоевским. Самая поразительная история была про мужчину 54 лет, которого привезли в хоспис две дочери и жена. Они оставили его на кровати, написали на бумажке “Кормить обязательно”, положили бумажку на папу и уехали. И больше не возвращались. Папа быстро и покорно умер через три дня, хотя я надеюсь, что надпись на себе он не прочел.