Наткнулась на нечитаные раньше воспоминания Михаила Хейфеца.

Наткнулась на нечитаные раньше воспоминания Михаила Хейфеца. Там много интересных подробностей – о том, как страшно бедствовавший Михаил Шемякин предлагал знакомым рисовать портреты их жен, застенчиво добавляя “я похоже рисую”. Как Борис Стругацкий получил рукопись о шпионе Рейли от неизвестного никому математика Револьта Пименова. Как Хейфец писал вступление к самиздатовскому трехтомнику только что уехавшего Бродского, и прочитавшая его жена посмотрела и сказала просто: “Посадят тебя, Мишка”, а он ответил: “Ну и пусть посадят”. В общем, много еще всякого. А запостить хочу отдельно отрывок про мать Довлатова, Нору Сергеевну.

Когда у Юрия Германа вышла повесть о военном медике “Подполковник медицинской службы”, разразился страшный скандал.

“…Обвинение, по сути, состояло в одном: главный герой сочинения, военврач, носил фамилию Левин. Набор повести не просто рассыпали, но с автора взыскали долг – деньги, потраченные издательством на рассыпанный им же набор. В доме нечего было есть. И тогда в кабинет к писателю пришла редактор издательства – Довлатова, мама Сергея, собрала исписанные Бог знает чем листочки, оформила этот пук бумаги как сданную ей рукопись романа о “Главном туркменском канале” и выплатила автору этой фиктивной “рукописи” 60% гонорара за сданный текст! У Сергея в рассказах о родителях нет об этом эпизоде ни слова: видимо, он не знал ничего, мама помалкивала о таких подвигах даже дома. Но Герман сам мне про это рассказал, и я считаю нужным восстановить эпизод литературной жизни в истории – он по-своему характеризует сталинскую эпоху, в неожиданном и никем не описанном повороте”.

И в пандан история уже из другого источника. Про Георгия Макогоненко, о котором узнала очень поздно, и, кстати, из Довлатова. Книжку мне подсунул незнакомый потрепанный мужик в метро лет тридцать назад. Аккуратно вытащил из моих пальцев “Немного солнца в холодной воде” и вручил “Соло на ундервуде” с укоризненным: “Вот что надо читать!”

Ну, многие помнят: “Дело было на лекции профессора Макогоненко. Саша Фомушкин увидел, что Макогоненко принимает таблетку. Он взглянул на профессора с жалостью и говорит:

– Георгий Пантелеймонович, а вдруг они не тают? Вдруг они так и лежат на дне желудка? Год, два, три, а кучка все растет, растет…

Профессору стало дурно”.

Про все остальное – Берггольц, Дом радио, университет и пр. узнала потом. Тем приятнее было узнать еще один факт. Это уже спасибо Виктору Некрасову.

“…Зная, как тяжело приходится битому-перебитому М. Зощенко, он пригласил его к себе и буквально силой заставил его подписать договор на любую, какую захочет Зощенко, тему.

— Но его же никто и никогда не поставит, — удивился Зощенко.

— Не поставят, конечно. Но это нас сейчас не интересует. Нас интересует только договор. Будьте любезны, подпишите его и получите 25%. Остальное уже мое дело.

— Да, но…

— Никаких «но». Подпишите и в кассу… Вам же есть нечего, Михаил Михайлович.

Михаилу Михайловичу действительно нечего было есть. Макогоненко его накормил. Никого не спрашивая”.

Я все это для чего тут вспомнила. Для понимания, что не обязательно быть громокипящим пассионарием, Данко с вырванными из себя потрохами, чтобы оставаться приличным человеком. Ни Довлатова, ни Макогоненко не были рисковыми антисоветчиками. Однако в нужный момент это даже сыграло им на руку и помогло поддержать отверженных.