Когда встречаю, даже мимоходом, что-то о Валерии Гаврилине, тут же в голове звучит тарантелла из “Анюты” и перед глазами всплывает невероятная Максимова.

Когда встречаю, даже мимоходом, что-то о Валерии Гаврилине, тут же в голове звучит тарантелла из “Анюты” и перед глазами всплывает невероятная Максимова. Больше ничего, но я и меломан никакой. А тарантелла – да, со мной навсегда. Недавно узнала, что мать Гаврилина, уже в 50-е, – тоже лагерница. Муж погиб на фронте, растила двух детей одна, и вот при ревизии недосчитались полфунта масла. Мать отправилась в лагерь, сестру забрали родные, а одиннадцатилетний Валера попал в вологодский детдом. Письма ей оттуда писал постоянно. “Мамочка, милая, милая-премилая, драгоценная…”
Да и Максимова – внучка расстрелянного Шпета.
В кого ни ткни, кого только ни вспомни – всех накрыло или как минимум задело. Как при таком можно оправдывать сталинщину, в голове не укладывается.