Век осьмнадцатый – не самый мной любимый, слишком в нем еще много средневековой дичи и лютости

Век осьмнадцатый – не самый мной любимый, слишком в нем еще много средневековой дичи и лютости, однако купленную летом “Держава и топор” (слава маленькому, но энергичному книжному в Будве) выборочно перечитываю. В немалой степени благодаря ощущаемому отношению Евгения Анисимова к этой самой дичи. Так, прорывается. Даром что высшей пробы профессионал, собаку на восемнадцатом съел. И когда в главе про доносчиков видишь его сдержанное скупое признание, что от долгого чтения в архивах доносов легко потерять веру в народ, слегка как-то даже приободряешься: и большим ученым свойственна эта человеческая слабость, что уж мы, грешные. “Единственным утешением служит только та мысль, что без копания в этом окаменелом дерьме невозможно написать книгу на данную тему” – и что невозможно без него ее прочитать, добавлю со своей стороны.

И отдельно перечитываю, даже закладки сделала, те эпизоды, где видны живые люди. Пусть слабые, струсившие, но люди. А не ярко раскрашенные фигурки в алонжевых париках и камзолах.

Внук одного из судей по знаменитому делу кабинет-министра и реформатора Волынского в 1740 году, Александра Львовича Нарышкина, рассказывал, что дед, в составе суда поставивший свою подпись под приговором, дошел на негнущихся ногах до экипажа и уже в нем сполз в обморок. А ночью “бредил и кричал, что он изверг, что он приговорил невиновных, приговорил своего брата”. Волынский был мужем его сестры.

И даже тот факт, что все они люди своего времени, и собственно казненный так страшно Волынский в бытность свою губернатором Астрахани отдал приказ пытать князя Мещерского на деревянной “кобыле”, привязав к его ногам живых собак, никакого злорадства не вызывает, а только страх до желания перекреститься – не дай бог оказаться на месте такого Нарышкина.

Пытки, кстати, как “стыд человечеству”, отменил окончательно, по крайней мере формально, Александр I. “Нигде, ни под каким видом, ни в высших, ни в низших правительствах никто не дерзал ни делать, ни допущать, ни исполнять никаких истязаний”. Так что мерзкую змею, которую ангел с его лицом давит крестом на верхушке Александровской колонны, можно по-разному интерпретировать. Только живучая очень оказалась.