Собралась дописать наконец историю княжны Дондуковой
Собралась дописать наконец историю княжны Дондуковой, дочери заседавшего в Академии наук Дундука, – это которая говорила, что перегородки, понастроенные людьми, до неба не доходят, и верила “во все веры”. А то совестно, как увижу в старых записях, краснею. Ну и полезла фактуры поднабрать. Про охаянного Пушкиным папу все знают, но там же брат ее был неимоверно лихой. С его легкой подачи она как раз со своим обозом милосердия на фронт и прокралась. На братце я застряла. Зачиталась его мемуарами – слог отличный, а уж содержание и вовсе не оторваться. Причем читаю и уныло думаю, что двести лет прошло, а вояки наши, судя по сводках с полей, все примерно такие же.
…Известного рода грубость нравов вырабатывала так же эта кавказская жизнь. Дуэли на Кавказе не были очень частым явлением, но зато в запальчивости раны, даже убийства товарища, случались часто. Впрочем, все постоянно носили оружие, азиатские кинжалы и пистолеты, за поясом. Какой-то офицер, возвращаясь из экспедиции, приехал вечером в Кизляр и попал прямо на бал; он тут же пригласил даму и стал танцевать кадриль. Его vis-a-vis, местный заседатель суда, возбудил, не помню уже чем, его гнев, и офицер, недолго думая, выхватил кинжал и распорол ему живот. Заседателя убрали, пятно крови засыпали песком и бал продолжался как ни в чем не бывало, но офицера пришлось арестовать и предать суду. Комендант Кизляра, который мне рассказывал этот случай, был собственно возмущен не самим фактом, а лишь запальчивостью молодого офицера, который ведь мог же вызвать заседателя на улицу и там кольнуть его, и дело кануло бы в воду”.
Недавно, кстати, рассказывала в компании про черногорских главосеков (главосеков, говорю, а не то что вам там послышалось). И что основная доблесть у местных юнаков была побольше голов у неприятеля настричь. Великая честь и везуха считалось для невесты, если за нее такой сватался. А если ни одной головы в запасе не было, то так себе жених, какой-то нехозяйственный, срамота. Причем это 70-80-е годы девятнадцатого, то есть на фоне прочей Европы эти ребята, в общем-то, выделялись. И вот дохожу в дондуковских мемуарах до этого абзаца:
“В крепости Грозной сохранилось предание ермоловских времен об одном известном и любимом им штаб-офицере, фамилию которого я забыл. Офицер этот был послан с колонною для рубки леса в Ханкальское ущелье; при этом случае обыкновенно жители Грозной и все мирные чеченцы, под прикрытием войск, запасались дровами. Неприятель сильно атаковал наши войска, и Алексей Петрович, слыша перестрелку, стоя на бастионе крепости, очень беспокоился об участи колонны. Наконец получил он от начальника оной через лазутчика записку, что все благополучно, неприятель отбит с уроном и оставил в руках наших семь тел (в то время был обычай приносить головы неприятеля, как трофеи). Наконец колонна показалась в виду Грозной. Ермолов послал благодарить начальника, с приказанием немедленно к нему явиться и принести трофеи. Но штаб-офицер соврал: было всего 4 головы, а соврать Ермолову было преступлением, которое лишало виновного всего. Штаб-офицер, недолго думая, велел сейчас же отрубить три недостающие головы у мирных ногайцев, ехавших на арбах с казенными дровами; никто против этого не протестовал, и Алексей Петрович узнал об этом обстоятельстве, как он мне сам говорил, впоследствии, когда уже был в отставке”.
Ногайцы, впрочем, тоже в долгу не оставались, надо думать.
А в честь мемуариста нашего, как я сейчас выяснила, в болгарской Софии центральный бульвар назван. Очень болгары его любили и уважали.
А это прям-таки эпизод для кино. Оттуда же.
Расскажу несколько эпизодов моего пребывания в лазарете. Надобно заметить, что почти с выступления из Дарго никто из нас не был перевязан и не менял белья; часть имущества сожжена была в Дарго, остальное пропало во время перехода; мы все решительно были в рубищах. В лазарете нам дали солдатское белье и лазаретные халаты, колпаки и туфли; пока мы ими заменили наши лохмотья. Наконец началась перевязка: наши раны все были в ужасном виде; от жару, поту и нечистоты почти у всех в ранах завелось большое количество червей и, как многие полагали, это и спасло нас от воспаления и гангрены. Но можно себе представить, что было в нашем помещении, когда все эти лохмотья валялись на полу, черви расползались по соломе, и какой невыносимый, несмотря на открытые окна, был воздух в казармах. На дворе стояла сильнейшая жара и собиралась страшная гроза, разразившаяся ночью — духота была невозможная.
…21-го утром, по приказанию князя Воронцова, всем раненым офицерам роздано было по 50 червонцев на первоначальные нужды. Можно представить себе, какое это произвело впечатление: откуда явилось угощение, вино, карты, несмотря на стоны умирающих, на просьбы тяжело раненных прекратить этот разгул. Достали откуда-то доску со складного стола, покрыли ее сукном, оторванным с воротника шинели, и началась игра. Я помню, как метал банк раненный в ноги Куринского полка капитан Ушаков, отличный офицер и известный забавник. Все подползли к столу, давя друг друга, и ставили карты, не обращая внимания на страдания ближнего. В это время около Ушакова умирал Куринского же полка поручик Костырка, над которым теснились понтеры. Кто-то, заметив это, сказал: «Господа, дайте умереть спокойно Костырке». Игра на минуту остановилась. Костырка испустил дух, все набожно перекрестились, кто-то прочел молитву, и игра началась с новым азартом над неубранным трупом.
