Можно еще со Шварцем словом перекинуться.
Можно еще со Шварцем словом перекинуться. Ах, черт, как не хватает бумажной книги под рукой.
Но и без нее Евгений Львович, значит, откликается из своего двадцатого:
“Нет ничего более косного, чем быт. Мы жили внешне как прежде. Устраивались вечера в Доме писателей. Мы ели и пили. И смеялись. По рабскому положению, смеялись и над бедой всеобщей — а что мы еще могли сделать? Любовь оставалась любовью, жизнь жизнью, но каждый миг был пропитан ужасом”.
Но и без нее Евгений Львович, значит, откликается из своего двадцатого:
“Нет ничего более косного, чем быт. Мы жили внешне как прежде. Устраивались вечера в Доме писателей. Мы ели и пили. И смеялись. По рабскому положению, смеялись и над бедой всеобщей — а что мы еще могли сделать? Любовь оставалась любовью, жизнь жизнью, но каждый миг был пропитан ужасом”.
