Способ справляться с наступающей хтонью давно завещан нам Пушкиным, который бог и сам того не знает.

Способ справляться с наступающей хтонью давно завещан нам Пушкиным, который бог и сам того не знает. Правда, первая часть рекомендованной терапии внушает некоторые сомнения. Как пробурчал приятель в ответ на мое бодрое предложение непременно дожить и сплясать на их могилах: «Не знаю, пью много». И в общем, действительно, не спиться бы до нашего победного падеде. Но от Бомарше никакого вреда точно. Впрочем, я зачитала его уже до дыр. Но так же, как мы огульно зовем котиками все красивое и умилительное, можно окрестить Бомарше все вдохновляющее к жизни. Все, что звучит голосом разума, здравого смысла и приперчено иронией, – все это бомарше. Идем, к примеру, на Арзамас к просветителям и наслаждаемся каждый в меру своих пристрастий. К сожалению, ниасиливаю физику и химию. То есть слушать могу, и даже с восхищением, но как грузины Зыкину — ты не пой, ты ходи туда- сюда. Это непонятное мне бомарше. А все остальное только давай, и ей-богу, легче становится.
Но действие наркотическое. Стала смотреть видео, где Вера Мильчина рассказывает о Шатобриане… нет, не так — о Франсуа-Рене де Шатобриане (господи, хорошо-то как) в письмах и дневниках Александра Ивановича Тургенева. Хорошо. Но мало. Мильчиной всегда мало. Чувствую — книжку хочу. Бумажную. Не хватает в организме букв. Залезла на сайт «Подписных изданий». Заказала, порыскав там, «Французы полезные и вредные. Надзор за иностранцами в России при Николае I”. Актуально, в общем.

Собралась вчера забрать моих французов. На Литейный от Восстания единым духом обернусь. (Кстати, как это еще площадь Восстания в площадь Смирения не переименовали, явный недосмотр органов.) Незадолго до выхода из дома сообразила, что не накормила Шизика и не впихнула в него назначенный ветом антибиотик. Он опять ведет себя как советский диссидент, объявил голодовку. А я, значит, карательный психиатр. Кормлю его из шприца, что сложно — диссидент протестно плюется своим паштетом, и очень метко. Боролись долго. Поэтому, когда накормленный, но не сломленный Шиз спрятался наконец в подстольном закутке, я лишь поспешно счистила с себя паштет, а краситься уже не стала. Тем более что на голове все равно творилось невообразимое, вызывающее в памяти великое от Vitaly Ermolin:

…Когда я иду по городу
Прохожие люди пугаются,
Только взглянут на морду –
И по углам разбегаются.
Чудище – шепчут трусливо –
Обло, озорно, огромно…
А ведь раньше была я красивая –
Постригли вот только неровно.

Постригли действительно отвратительно. Горестно поглядев в зеркало, я достала зеленый берет и спрятала в него свой аустерлиц. А морду я спрячу в маску. И быстренько вернусь, никто и разбежаться не успеет.
Домчалась до «Подписных». Забрала французов. Избежала соблазна побродить между стеллажами. Я же только туда и обратно. И мне нельзя снимать берет, даже если очень жарко. Вышла обратно на Литейный. К метро направо. А дальше провал в памяти — и вот я уже блаженно таращусь на исписанную сотнями стихов подворотню и ограду Шереметевского сада. Кого там только нет. От Ахматовой до Шпаликова, от Цветаевой до Рождественского, всех почерков и размеров. Новые юные гении тоже имеются.
Когда-то давно отец, глядя как я семилетняя увлеченно декламирую очередное вычитанное, задумчиво говорил: «Странно, Танька читает километрами, но запоминает исключительно неприличную ерунду».
Шли, что называется, годы. Я перечитала на стене вокруг Фонтанного Дома километр стихов, упиваясь великими строками, но в душе унесла одно четверостишие, коим радостно со всеми теперь делюсь:

У меня в кармане крыса,
Я нашел ее в лесу.
Она дохлая и лысая,
Я домой ее несу.