Смотались в Подгорицу, забрали Сервантеса.
Смотались в Подгорицу, забрали Сервантеса. Несмотря на утрату конечности, он бодр, гоняет по дому на трех, фамильярно бодает нас лбом, правда когда начал по-заячьи скакать по диванам, я испугалась, что разойдется шов, и водворила его в лазарет. Кстати, в отличие от кота, муж на меня косится возмущенно и бормочет что-то вроде: “Отрубили руку!”
Между прочим, оцените мою прозорливость – привезла из Питера послеоперационную попонку. Ну, учитывая, что каждый год отмечен каким-нибудь лишенцем, предположить новый кейс было несложно. Попонка пижонская, красная в белый горох, осталось намотать ее на клиента, и уже с уныньем жду эту возню с четырнадцатью завязочками. Кто имел с ними дело, поймут. (Постфактум: вспомнила, что привезла две попонки, и вторая на кнопках, хиповый бомбер – в нем теперь благородный идальго и рассекает.)
Сейчас кот переварит очередную порцию паштета, проснется и начнет ломиться в комнату затусить. Тут-то его и надо фиксировать. Одна вряд ли справлюсь, навык быстро теряется, придется звать медбрата. Точнее, медмужа. Он излишне впечатлительный, придерживая мельтешащего клиента, жалостно приговаривает: “Скелетик!” – но коты жирком обрастают быстро. Докормлю до товарного вида и начну барыжить Сервантесом в интернетах. “В Германию проще всего переправить”, – размышляла я вслух, не обращая внимания на громко молчащего мужа.
Пока кот спал, спустились вниз пройтись. На шеталиште, как местные зовут бульвар, шныряют чумазые цыганята, клянчат бакшиш. Самый младший и самый замурзанный, такой кроха, что даже непонятно, девочка или мальчик, года два-три, рассекает в одних трусах и босиком, чисто Маугли. Это, конечно, не Питер, но все же декабрь, народ в куртках. Малыш тем не менее явно в норме и погодами не смущен, как и все его семейство. Когда проходили мимо, я тихо раздумчиво сказала:
– Хорошо бы его украсть, отмыть и…
– И отрезать ногу, – подхватил ядовито муж. – А потом в Германию! Ты компрачикос, вот ты кто!
Между прочим, оцените мою прозорливость – привезла из Питера послеоперационную попонку. Ну, учитывая, что каждый год отмечен каким-нибудь лишенцем, предположить новый кейс было несложно. Попонка пижонская, красная в белый горох, осталось намотать ее на клиента, и уже с уныньем жду эту возню с четырнадцатью завязочками. Кто имел с ними дело, поймут. (Постфактум: вспомнила, что привезла две попонки, и вторая на кнопках, хиповый бомбер – в нем теперь благородный идальго и рассекает.)
Сейчас кот переварит очередную порцию паштета, проснется и начнет ломиться в комнату затусить. Тут-то его и надо фиксировать. Одна вряд ли справлюсь, навык быстро теряется, придется звать медбрата. Точнее, медмужа. Он излишне впечатлительный, придерживая мельтешащего клиента, жалостно приговаривает: “Скелетик!” – но коты жирком обрастают быстро. Докормлю до товарного вида и начну барыжить Сервантесом в интернетах. “В Германию проще всего переправить”, – размышляла я вслух, не обращая внимания на громко молчащего мужа.
Пока кот спал, спустились вниз пройтись. На шеталиште, как местные зовут бульвар, шныряют чумазые цыганята, клянчат бакшиш. Самый младший и самый замурзанный, такой кроха, что даже непонятно, девочка или мальчик, года два-три, рассекает в одних трусах и босиком, чисто Маугли. Это, конечно, не Питер, но все же декабрь, народ в куртках. Малыш тем не менее явно в норме и погодами не смущен, как и все его семейство. Когда проходили мимо, я тихо раздумчиво сказала:
– Хорошо бы его украсть, отмыть и…
– И отрезать ногу, – подхватил ядовито муж. – А потом в Германию! Ты компрачикос, вот ты кто!
