“…Пятнадцатого декабря в корпус неожиданно приехал государь Николай Павлович.

“…Пятнадцатого декабря в корпус неожиданно приехал государь Николай Павлович. Он был очень гневен.
Перскому дали знать, и он тотчас же явился из своей квартиры и, по обыкновению, отрапортовал его величеству о числе кадет и о состоянии корпуса.
Государь выслушал его в суровом молчании и изволил громко сказать:
– Здесь дух нехороший!
– Военный, ваше величество, – отвечал полным и спокойным голосом Перский.
– Отсюда Рылеев и Бестужев! – по-прежнему с неудовольствием сказал император.
– Отсюда Румянцев, Прозоровский, Каменский, Кульнев – все главнокомандующие, и отсюда Толь, – с тем же неизменным спокойствием возразил, глядя открыто в лицо государя, Перский.
– Они бунтовщиков кормили! – сказал, показав на нас рукою, государь.
– Они так воспитаны, ваше величество, – драться с неприятелем, но после победы призревать раненых, как своих.
Негодование, выражавшееся на лице государя, не изменилось, но он ничего более не сказал и уехал.
Перский своими откровенными и благородными верноподданническими ответами отклонил от нас беду, и мы продолжали жить и учиться, как было до сих пор. Обращение с нами все шло мягкое, человечное, но уже недолго: близился крутой и жесткий перелом, совершенно изменивший весь характер этого прекрасно учрежденного заведения.

Ровно через год, 14 декабря 1826 года главным директором всех кадетских корпусов… был назначен генерал-адъютант, генерал от инфантерии Николай Иванович Демидов, человек чрезвычайно набожный и совершенно безжалостный. Его и без того трепетали в войсках, где имя его произносилось с ужасом, а для нас он получил особенное приказание “подтянуть”.
Демидов велел собрать совет и приехал в корпус…
Демидов начал с того, что сказал:
– Я желаю знать имена кадет, которые дурно себя ведут. Прошу сделать им особый список.
– У нас нет худых кадет, – отвечал Перский.
– Однако же, конечно, непременно одни ведут себя лучше, другие хуже.
– Да, это так; но если отобрать тех, которые хуже, то в числе остальных опять будут лучшие и худшие.
– Должны быть внесены в список самые худшие, и они в пример прочим будут посланы в полки унтер-офицерами.
Перский никак этого не ожидал и, выразив непритворное удивление, возразил со всегдашним своим самообладанием и спокойствием:
– Как в унтер-офицеры?! За что?
– За дурное поведение.
– Нам вверили их родители с четырехлетнего возраста, как вам известно. Следовательно, если они дурны, то в этом мы виноваты, что они дурно воспитаны. Что же мы скажем родителям? То, что мы довоспитали их детей до того, что их пришлось сдать в полки нижними чинами. Не лучше ли предупредить родителей, чтобы они взяли их, чем ссылать их без вины в унтер-офицеры?
– Нам об этом не следует рассуждать, а должно только исполнить.
– А! В таком случае не для чего было собирать совет…”

А на следующий день все классы обошел адъютант Демидова со списком в руках, выкликая тех, у кого были плохие отметки за поведение. Их выстроили в фехтовальной зале. Солдаты внесли в нее кучу серых шинелей. А потом, ничего не объяснив, мальчишек одели в эти шинели, вывели во двор, рассадили там с жандармами в заготовленные сани и отправили по полкам.
Так и вижу выстроившихся в ряд посреди фехтовальной залы растерянных подростков, которые за год до этого перевязывали и кормили раненых. Только бесед о свободе и правах человека с этими русскими мальчиками никто не заводил. У Николая Павловича были свои взгляды на воспитание.
В общем, не хватало, по-моему, в фильме такой сцены.