Я когда друзей вожу, иногда затаскиваю их в такие места, куда с толпой гуляк пройти нереально.
Я когда друзей вожу, иногда затаскиваю их в такие места, куда с толпой гуляк пройти нереально. А поскольку сейчас везде перекрыто и стоит охрана, без зазрения совести мимикрирую под самых разных персонажей. И тут уже все зависит от степени бдительности охранника и убедительности моей нахальной физиономии. Однажды, чтобы просочиться в дом Пиковой дамы, прикинулась больным полиционером, поскольку там с незапамятных времен функционирует поликлиника МВД. На успех не рассчитывала, но, к моему изумлению, афера удалась. Я даже немного встревожилась – что-то, значит, есть такое в лице… что-то правоохранительное. А недавно прошли в Академию наук, мне очень хотелось показать москвичам ломоносовскую мозаику с Петром I. К ней еще надо подняться по лестнице. “Коллеги из Москвы”, – важно обронила на входе, и заморгавший цербер посторонился. Поэтому еще я так сейчас зависла над этим эпизодом в воспоминаниях Леонида Кербера, авиаконструктора и правой руки Туполева, об академике Круткове.
…Всесторонне образованный эрудит и энциклопедист, он очаровывал всех тонкостью своих суждений. В ЦКБ-29 академик Крутков был доставлен из Канских лагерей, где работал уборщиком в бараке уголовников. “Неплохая работа, знаете ли, главное, поражала тонкость оценки твоего труда – иногда побьют, иногда оставят покурить. Должен заметить, студенты моего университета были менее притязательны и ни разу меня не били, курить давали безропотно и даже не окурки”. Он же рассказывал, как получил вместе с уборщиком соседнего барака задание напилить дров. Два пожилых человека, закутанные в лохмотья, грязные, обросшие седой щетиной, медленно тянут пилу. Между ними состоялся такой диалог: “Ты откуда?” – “Из Ленинграда. А ты?” – “Оттуда же”. – “Где работал?” – “В Академии наук. А ты где?” – “Там же”. – “Ну уж брось, я там почти всех знал. Как твоя фамилия?” – “Крутков. – “Юрий Александрович? Бог мой, я Румер, помните лестницу, ломоносовскую мозаику, ради Бога, не обессудьте, не узнал”. – “Полно, полно, Юрий Борисович, кто здесь узнает. Но не обессудьте, пошел барак топить, а то, сами знаете, побьют, да и только”.
Ну и чтобы два раза не вставать, он же про Румера, русского Оппенгеймера.
…Юлий Борисович Румер, математик, физик и полиглот, кандидат в русские Оппенгеймеры. Его привезли к нам из Мариинских лагерей: стоял май, было тепло, приехал он в опорках от валенок, задрапированный в чехол от матраца. Высокий, с иссиня-черными волосами, с разбитыми очками на большом носу, он походил в этом наряде на иудейского пророка. Работал он в Абаканской долине, недалеко от Шушенского, «однако не с целью создать что-либо достойное памяти великого ссыльного, а чтобы доказать местным жителям достоинство системы наказаний, обоснованной гг. Крыленко и Вышинским, встречавшими, лично знавшими Ленина и его жену. Не думаю, чтобы Владимир Ильич когда-нибудь разделял их толкование презумпции невиновности», — с усмешкой говорил он. Работал он в расчетной бри гаде и покорил нашу библиотекаршу Фатьму Расстанаеву, прочтя за месяц всю техническую литературу на английском, французском и немецком языках, «ни разу не взяв ни одного словаря!» — восхищалась Фатьма. Позднее с Румером произошел анекдотический случай. Его арестовали по второму разу, экстренно пропихнули через ОСО (Особое совещание НКВД) и дали десять лет. Пока он трясся в теплушке, где «уголовники проигрывали в карты последовательно все, что было на мне, вплоть до оправы очков, и мне грозило появиться в месте назначения в первородном виде, недоразумение обнаружилось». Оказалось, что его перепутали с кем-то другим. «Назад я ехал в классном вагоне скорого поезда, однако все ж таки с сопровождающим, — говорил Румер. — Видимо, они боялись, не проиграют ли меня респектабельные вольнонаемные». В Москве перед ним извинились и восстановили на работе в атомной шараге, но вольнонаемным.
…Всесторонне образованный эрудит и энциклопедист, он очаровывал всех тонкостью своих суждений. В ЦКБ-29 академик Крутков был доставлен из Канских лагерей, где работал уборщиком в бараке уголовников. “Неплохая работа, знаете ли, главное, поражала тонкость оценки твоего труда – иногда побьют, иногда оставят покурить. Должен заметить, студенты моего университета были менее притязательны и ни разу меня не били, курить давали безропотно и даже не окурки”. Он же рассказывал, как получил вместе с уборщиком соседнего барака задание напилить дров. Два пожилых человека, закутанные в лохмотья, грязные, обросшие седой щетиной, медленно тянут пилу. Между ними состоялся такой диалог: “Ты откуда?” – “Из Ленинграда. А ты?” – “Оттуда же”. – “Где работал?” – “В Академии наук. А ты где?” – “Там же”. – “Ну уж брось, я там почти всех знал. Как твоя фамилия?” – “Крутков. – “Юрий Александрович? Бог мой, я Румер, помните лестницу, ломоносовскую мозаику, ради Бога, не обессудьте, не узнал”. – “Полно, полно, Юрий Борисович, кто здесь узнает. Но не обессудьте, пошел барак топить, а то, сами знаете, побьют, да и только”.
Ну и чтобы два раза не вставать, он же про Румера, русского Оппенгеймера.
…Юлий Борисович Румер, математик, физик и полиглот, кандидат в русские Оппенгеймеры. Его привезли к нам из Мариинских лагерей: стоял май, было тепло, приехал он в опорках от валенок, задрапированный в чехол от матраца. Высокий, с иссиня-черными волосами, с разбитыми очками на большом носу, он походил в этом наряде на иудейского пророка. Работал он в Абаканской долине, недалеко от Шушенского, «однако не с целью создать что-либо достойное памяти великого ссыльного, а чтобы доказать местным жителям достоинство системы наказаний, обоснованной гг. Крыленко и Вышинским, встречавшими, лично знавшими Ленина и его жену. Не думаю, чтобы Владимир Ильич когда-нибудь разделял их толкование презумпции невиновности», — с усмешкой говорил он. Работал он в расчетной бри гаде и покорил нашу библиотекаршу Фатьму Расстанаеву, прочтя за месяц всю техническую литературу на английском, французском и немецком языках, «ни разу не взяв ни одного словаря!» — восхищалась Фатьма. Позднее с Румером произошел анекдотический случай. Его арестовали по второму разу, экстренно пропихнули через ОСО (Особое совещание НКВД) и дали десять лет. Пока он трясся в теплушке, где «уголовники проигрывали в карты последовательно все, что было на мне, вплоть до оправы очков, и мне грозило появиться в месте назначения в первородном виде, недоразумение обнаружилось». Оказалось, что его перепутали с кем-то другим. «Назад я ехал в классном вагоне скорого поезда, однако все ж таки с сопровождающим, — говорил Румер. — Видимо, они боялись, не проиграют ли меня респектабельные вольнонаемные». В Москве перед ним извинились и восстановили на работе в атомной шараге, но вольнонаемным.
