Настя Рубцова всегда находит нужные слова.

Настя Рубцова всегда находит нужные слова. Не знаю, есть ли она в телеге, перетащу из фб.
И концовка, да, – любопытство и милосердие.

…Четыре года назад.
В этот день.
Мы сидели в городе Софии с близкой, очень близкой подругой.

Она говорила:

– Настя, ну какая война?! Это что-то невозможное. Это бредятина! Это никому не выгодно. Не будет никакой войны.

Где-то через год она скажет:

– Теперь я понимаю, что Путин был прав. Европа всегда нас ненавидела. У нас просто не было другого выхода.

(это была моя очень близкая подруга)

Четыре года назад мы с Никитой обсуждали, не съездить ли весной в Киев, и даже, может быть, доехать до Полтавы, и показать Улясику улицу, названную в честь ее прадеда.

Где-то через год станет ясно, что Киев мы не увидим.
В ближайшие десятилетия.

Четыре года назад мы ворчали, что рейс Прага-Екатеринбург вылетает в неудобное время, и почему в 21 веке нельзя сформировать более удобное расписание.

Вскоре я узнаю, что такое – добираться до Москвы сутки через Гданьск на трёх видах транспорта.
Что такое – встречаться с мамой на Шри-Ланке, в Таиланде и в Ереване.

Вскоре оборвется моя связь со страной, называемой на карте “Россия”, и я окажусь в странном положении человека, обладающего паспортом какого-то получужого государства.

Как будто просыпаешься, а рядом с тобой спит чужой мужик, и при этом у тебя в паспорте штамп о замужестве.

Парадоксальным образом вскоре я потеряю шанс получить и чешское гражданство.

Я потеряю многое, но главной потерей будут люди.

Скоро я с обжигающей ясностью пойму, что в момент взрыва каждый видит мир из той точки, где его застал взрыв.
И напрочь теряет способность смотреть на мир под чужим углом зрения.
И если мы летим вверх тормашками – то и картинку видим строго перевернутой, и верим ей, как учебнику.

В общем, я потеряю многое.

Миллионы людей потеряют еще больше.

А кое-кто приобретет.

.
И снова, уже по традиции, я напомню о синдроме годовщины – через четыре года первичная адаптация у нас уже произошла, но он все равно может нас зацепить.

Особенно украинцев и русских, живущих в вынужденной эмиграции.

Синдром годовщины может растягиваться на плюс-минус неделю вокруг 24 февраля – наш организм не обязан синхронизироваться с календарем.

В годовщину любого события, разорвавшего в клочья нашу реальность – аварии, чьей-то смерти, войны – ощущения могут затапливать нас, как будто все происходит сегодня.
Сейчас.
В эти дни реальность как будто истончается, и сквозь прорехи лезет тьма.

Итак, самые частые симптомы:

– Лихорадочная тревога, когда мы мечемся и места себе не находим, и нам страшно неуютно в собственной коже – иногда это оформляется мозгом как “предчувствие страшного”, а иногда просто остаётся бесформенным комком тревоги.

– Раздражительность вплоть до ярости, на каких-нибудь “врагов”, “людей, из-за которых мы оказались во всем этом дерьме”. А поскольку враги далеко и до них не дотянешься, ярость выливается на головы близких – куда-то излиться ей надо.
Внезапные большие ссоры, хлопанье дверью, истерики на, казалось бы, пустом месте.

– Вообще поиск врагов и виноватых – самая яркая черта синдрома годовщины.

– Ощущение, что мы парализованы, “тело как деревянное”, руки опускаются, работать и заниматься домашними делами невозможно. Ничего не хочется, ни в чем нет смысла.
Сюда же: чувство, что мы жутко тормозим, слова доходят до нас с задержкой, как до сломанного ноутбука.
Забываем есть, или, наоборот, жуем не переставая. Никуда не можем собраться и все валится из рук.

– Неконтролируемые рыдания. И это, на самом деле, один из лучших исходов – потому что так можно оплакать то, что уже случилось, и то, что безвозвратно потеряно.

Вообще раздражения может быть много, поэтому, не находя объектов снаружи, оно может обратиться вовнутрь. Против себя же:

– В виде мыслей о собственной никчемности и бессмысленности – “я ничего не сделала”, “я даже уехать не смогла”.