Ах ты боже мой.

Ах ты боже мой. А я еще приводила как пример желчные филиппики профессора Ростовцева в разговоре о позиции Ахматовой “все уехали – и все остались”. Ростовцев, известный историк-антиковед, был командирован с женой в Европу практически сразу после революции, чудесно устроился и действительно долгие годы потом честил оставшихся предателями, работающими на большевиков. Анна Андреевна не выдержала и сказала, как бы отвечая почтенному профессору, мол, есть два варианта: если все уедут – культурные ценности в руинах, среди развалин Эрмитажа ютятся беспризорники, а бесценные полотна используются как тряпки для обуви, “потому что объяснить некому”. А если все образованные, порядочные – останутся, то научат, объяснят тем, новым, молодым. В общем-то, так и произошло. Оставшиеся научили.
Вот, подумала я тогда угрюмо, Ростовцев какой редиска все-таки, а еще антиковед. И обнаруживаю сейчас письмо этого “уехавшего” Ростовцева “оставшемуся” Марру. Личное, негласное. Тогда же написанное, когда Ахматова объясняла свою позицию, 1921 год.

“…Какое право я имею кого-либо судить, а тем паче осуждать, за глаза, живя в других условиях и не перенося того, что они переносят? Никогда этого не делал и не собираюсь делать. Для себя я решил, что мое пребывание в большевистской России бесполезно. Но это мое личное мнение и решение. Жизнь эмигранта не сладка, но я предпочитаю эту жизнь. Что бы я делал, если бы остался в России, не знаю, не могу судить. По всей вероятности, то же, что делали Вы… В Россию возвращаться, пока там большевики, не желаю. Но это одно, а мои чувства к оставшимся – другое. Моя любовь и уважение к ним ни на йоту не уменьшились, наоборот, усилились, как усиливается тоска по ним и по России”.

По всей вероятности, то же, что делали Вы.