Я перечитала этот отрывок раз пять.

Я перечитала этот отрывок раз пять. Он из очень старой повести, написанной блокадницей о Ленинграде.

…Произведен невиданный эксперимент… За короткий срок, всего за несколько месяцев, огромный город, один из красивейших в мире, город высокой культуры и самой передовой техники насильственно отодвигают назад, чуть ли не в ледниковый период… Электричества больше нет… Нет мостовых и тротуаров – только толстая корка льда… И вот вопрос: можно таким образом превратить людей опять в троглодитов – на что и надеется Гитлер, между прочим, – или нет? Или все же они останутся людьми? Во всем!.. Что касается голода и лишений, – поверьте мне, выживут не те, кто выносливей физически, а те, кто не станет на четвереньки!

Автор, Тамара Цинберг, отлично знала, о чем писала. Собственно, это был сценарий, еще война не кончилась, а она уже думала о фильме. Потом по совету Юрия Германа переработала в книгу “Седьмая Симфония”, которая и вышла в 1964-м, а уже в 66-м появился фильм “Зимнее утро”. Он полон точнейших деталей, ведь и снимали бывшие блокадники и фронтовики. Именно в нем можно увидеть воочию, что хлеб по карточкам покупали (“С тебя четырнадцать копеек, девочка”.) В это до сих пор с трудом верят многие, даже петербуржцы иногда яростно спорят, твердя, что бабушки и дедушки никогда им об этом не говорили.

И сама атмосфера, сумрак, погружают в те кошмарные дни. То и дело мелькают знакомые дома и улицы, заваленные сугробами (привет ЖЭКам 1966 года). Октябрьский райсовет, куда Катя с трудом несет чужого закутанного малыша, чтобы сдать на попечение государства, – это же Дом городских учреждений на углу Садовой и Вознесенского, где мы так часто с гуляками, восхищенно разинув рты, рассматриваем во дворе химер Лишневского. А в другом измерении сквозь грязное окно третьего этажа смотрит на нас сверху Катя. Рядом с ней на широком подоконнике привалился к раме, как тряпичная кукла, оставленный обезумевшей от голода матерью крошечный мальчик.
Тут же книжка, “Анна Каренина”, которую Катя, читающий советский подросток, успела захватить из дома, собираясь в бомбоубежище. От романа оторвалась с трудом, пыталась даже заглушить смертельно надоевшее: “Воздушная тревога! Воздушная тревога!” – закнув пальцами уши и читая вслух сцену прощания Анны с сыном, да уйти заставила бдительная соседка. Именно поэтому позже на вопрос управхоза, как зовут мальчика, она ответила: “Сережа”.

“Поверьте мне, выживут те, кто не станет на четвереньки”. Не то чтобы это работало всегда, но шансы повышало. Помогало удержаться на краю обычное человеческое поведение в нечеловеческих условиях. Кто-то читал книги, кто-то из последних сил притаскивал по скользким обледенелым ступеням лестницы воду – чтобы умываться, сохраняя цивилизованный вид. Пусть все в одной маленькой миске, как в семье Дмитрия Лихачева, пусть вода уже черная, но сам факт умывания помогает помнить, кто ты.
И быть стойким, как Катя, которая во время обстрела кричала Сереже с яростью:
– Пусть стреляют! Плевать нам на них! Они все тут передохнут, фашисты проклятые, их всех, как собак, закопают, а мы все будем жить! Вот увидишь. И ихний Гитлер подохнет, и могилы от него не останется, а ты будешь жить! И будешь в школу ходить… И играть в футбол, и по Невскому гулять! И кушать пирожные!