Рассказывала однажды про Ухналева.
Рассказывала однажды про Ухналева. Художник наш ленинградский, великий. Сидел, конечно. А мама его была абсолютно верноподданная. Как он выражался – очень наивная и доверчивая. Ну и вот его выпустили наконец из лагеря, а как-то так получилось, что мать с бабушкой побежали на вокзал встречать и разминулись. Возвращаются – а он уже дома, моется в ванной под краном. И чуть ли не первые слова этой бедной мамы были: “Ну, надеюсь, ты стал другим человеком, осознал свои ошибки”. Ухналев еще бодро добавляет: “Мне было очень нелегко уверить ее, что я стал еще хуже. И это ее, конечно, огорчило”.
Кто-то из слушателей ужаснулся – мол, какой ад слова этой мамы. И в общем да. Но я его еще больше полюбила за то, что помнил он другое. Он про нее вспоминал, что когда они ехали в эвакуацию, то на одном полустанке отстали от поезда с другими пассажирами. Выскочили во время остановки поменять вещи на еду, и поезд ушел без них. Они побежали его догонять, по шпалам. “И с нами бежит какой-то мальчонка маленький, меньше меня. Его, видимо, с нами отпустили. Он все время плачет, ноет: «Я не могу идти, я не могу бежать, я писать хочу». Он канючит не потому, что капризный, а потому что маленький испуганный ребенок, который на самом деле устал и не может больше бежать. Я помню, как мама взяла его на руки, ей было безумно тяжело. А все бабы вокруг, сами со своими детьми, уговаривают: «Да брось ты его. Да мы сдохнем из-за него». До сих пор помню это «брось его». Мы его, конечно, не бросили. И часа через два добежали”.
Вот это он про нее помнил. А что она глупости несла, ну… важно же не что человек говорит, а что он делает. Давайте уж иногда это вспоминать, когда друг друга поедом жрем за слова.
Кто-то из слушателей ужаснулся – мол, какой ад слова этой мамы. И в общем да. Но я его еще больше полюбила за то, что помнил он другое. Он про нее вспоминал, что когда они ехали в эвакуацию, то на одном полустанке отстали от поезда с другими пассажирами. Выскочили во время остановки поменять вещи на еду, и поезд ушел без них. Они побежали его догонять, по шпалам. “И с нами бежит какой-то мальчонка маленький, меньше меня. Его, видимо, с нами отпустили. Он все время плачет, ноет: «Я не могу идти, я не могу бежать, я писать хочу». Он канючит не потому, что капризный, а потому что маленький испуганный ребенок, который на самом деле устал и не может больше бежать. Я помню, как мама взяла его на руки, ей было безумно тяжело. А все бабы вокруг, сами со своими детьми, уговаривают: «Да брось ты его. Да мы сдохнем из-за него». До сих пор помню это «брось его». Мы его, конечно, не бросили. И часа через два добежали”.
Вот это он про нее помнил. А что она глупости несла, ну… важно же не что человек говорит, а что он делает. Давайте уж иногда это вспоминать, когда друг друга поедом жрем за слова.
