В зеленом плачу и пою.
В зеленом плачу и пою. Читала показания народовольца Александра Михайлова на следствии по делу первомартовцев. Михайлов, чтобы было понятнее, это автор знаменитой фразы: “Когда человеку, хотящему говорить, зажимают рот, тем самым развязывают ему руки”. Так вот рассказывает, значит, следователю, как он дошел до жизни такой. Буквально начиная с момента, как он приехал в Петербург поступать. Конкурс огромный – 400 желающих и 140 ваканций. Престижнейший Технологический институт. Наконец поступает. И тут же оказывается чрезвычайно фраппирован: но позвольте, там нужно учиться! Без цитаты не обойтись, это не пересказать:
“Всякий слушатель обязан бывать ежедневно на лекциях. Несколько раз в день надзиратели проверяют принадлежащую каждому вешалку и, по отсутствии одежды, отмечают не бывших на лекциях. Через день по два часа назначены репетиции из различных предметов, в продолжение которых профессор спрашивает слушателей из пройденного и ставит отметки, оценивающие ответы. Не бывшим на репетиции слушателям ставится нуль. Такие порядки удивили и опечалили почти всех”.
Высшей математикой надо заниматься! “Что сегодня профессор сообщил, то назавтра слушатели обязаны приготовить и быть готовыми отвечать. Я чувствовал, что мои надежды и ожидания не сбылись, что я здесь не найду искомого”.
И тут он понял, что “положение русского общества и народа крайне печально”. И не только он. Их там таких были десятки. Нет, еще существовали “индифферентные к нравственным вопросам” студенты, которых презрительно звали карьеристами. То есть которые безнравственно желали учиться, и больше ничего. (Между прочим, через несколько лет в числе таких отщепенцев окажется Александр Ульянов, и в его сторону тоже косились.)
И пошли они почти всем первым курсом к директору, выразить свое негодование. А директор, человек нечуткий, “грубо принял заявление” и к едрене фене исключил борцов за справедливость. Закрыл курс. Но, как выяснилось почти сразу, это была чисто педагогическая мера, потому что предложил всем, кто все же хочет учиться, проситься обратно. И всех взяли обратно, за исключением пары десятков, которые гордым отказом выразили протест против гнета и стеснения личности. Про гнет и стеснение – это Михайлова слова, я не умею писать юморески.
Среди них был и Михайлов, разумеется.
А дальше эти два десятка – все же приезжие – вызвали в полицию и велели отправляться по домам, чтобы они в столице груш не околачивали. А им груши уже понравились. И обратно в свои ебеня они не хотят: “Тяжелое впечатление произвело это первое личное наше столкновение с властью, без разговоров и объяснений, бросающей два десятка молодых людей, полных лучших порывов и стремлений, в глушь провинции, обрекая их на скуку и безделье, а иных и на лишения”.
В общем, пока читала, плакала и смеялась, и ужасно сочувствовала разным сатрапам вроде Победоносцева. Представляю, как его трясло. Все равно, конечно, я этих придурков люблю больше чем К. П. с его совиными крылами, блестящими очочками и церковно-приходскими школами, но боже, какими удивительными путями идет развитие российского человечества.
