Кинула в комментах желающим ссылку и немедленно залипла.

Кинула в комментах желающим ссылку и немедленно залипла.
Всего-то сто с копейками лет прошло. А как изменилась система обилечивания петербургских театралов. (Кстати, самое интересное тут – это автор записей, девятнадцатилетний пухлощекий студентик Техноложки.)

…вдруг я вспомнил, что в пятницу идет «Лоэнгрин» с Собиновым, а во вторник продажа билетов. Я потеплее оделся и пошел к театру. Записался в очередь 39 номером. Стояла светлая морозная ночь. На синем небе блестели звезды, под ногами похрустывало. Славная была погода. Запись на очередь вел один студент политехник, высокий, рослый мужчина. Я с ним гулял и разговорился. Ему 29 лет. Это бывший студент Томского технологического института. Его «вытурили» оттуда во время беспорядков и послали по этапу в Амурский край. Теперь он в политехникуме[Политехнический институт] вольнослушателем на первом курсе. Хочет в будущем году перебраться со своего инженерно-строительного на кораблестроительное отделение. <…>

Я дежурил почти до 10 утра. Этот студент познакомил меня с курсисткой, пришедшей сменить его, звали ее тоже Мила. Я гулял с ней взад и вперед около театра, заходили, ели булки и грелись в кондитерской. Время шло незаметно и хорошо. Интересной ее назвать нельзя, но лицо у нее было очень милое, одета она в теплое пальто с мехом, на голове черная бархатная шляпа; с двумя бархатными же высокими и узкими крыльями.
Пришел я домой к 10 утра. Переоделся, немного посидел, потом отправился в Институт, попил чаю, зашел в библиотеку и взял для Милочки афоризмы Оскара Уайльда. К 12 я был на перекличке у театра.

Переоделся, выпил стакан чаю и побежал к театру. В двенадцать ночи перекличка. Я свободен; иду по Офицерской и по Казанской на Невский, зашел в ресторан Федорова, закусил, выпил бутылочку моего любимого портера и веселый, радостный пошел обратно. Как и вчера, стояла дивная ночь. Мой вчерашний сосед все стоял на своем первом месте; к двум его пришла и сменила одна девушка. На ней было теплое пальто и зеленая фетровая шляпа, поднятая спереди и опушенная сзади. Она была среднего роста, с милым, нежным, прерывающимся голосом, и скорее напоминала маленькую девочку, а не курсистку, уже третий год живущую в Петербурге. Я невольно залюбовался ее лицом, такое оно было милое, нежное. Она стояла все время молча, приткнувшись к дверям. К двум часам начали лезть хулиганы, их человек пять насильно втиснулись в первые места. Этой курсистке просто покоя не давали, так что я стоял все время около нее. Ей, видно, было холодно. Я снял башлык и предложил ей стать на него, она отказалась, тогда я закутал им ей ноги. Потом я его взял. Она почти ничего не говорила. В три часа ночи была перекличка, потом я съездил домой взять еще денег. Это был самый разгар войны с хулиганами, мы стойко держались и проверяли очередь.

(на следующий день)
…Очередь наконец кончилась, в десять часов открыли кассу. Публика составила сплошную живую очередь и напряженно ждет. Тут же сбоку стоят выкинутые из очереди барышники, физиономии у них хулиганские, потерявшие всякий человеческий облик. Двое из них в пальто, физиономии мрачные, насупившиеся, стоят они сбоку, недалеко от дверей, третий в фуражке стоит около них. Между публикой все время виляет один шустрый парень. Он как-то хотел втереться в очередь, но публика очень энергично взялась за него и его выкинули. На нем синяя фуражка, куртка из голубого сукна, серые брюки и простые ботинки. Борода бритая, усы спереди подстрижены. Выражение лица отталкивающее до невозможности, после провала с очередью он с откровенным нахальством сознался, что пролез не в очередь.
Очередь кончена; показалась полиция, впустила одиннадцать человек. Лож было в продаже девять, так что мне, стоящему на девятнадцатом месте, на получение не было надежды. Неудача меня совсем не удручала. Я так хорошо провел эти две ночи, перечувствовал столько нового, что ради этого одного стоило бы дежурить.

1913 год, Сергей Лазо.