Эмилия Евгеньевна презирала мужчин.
Эмилия Евгеньевна презирала мужчин. Примерно раз в полгода презрение ее достигало апогея. Тогда старуха выходила на балкон, с отвращением озирала сверху миролюбивое содружество приподъездных алкашей и совершала противоправные действия. «Мужики – бляди!» – с непередаваемым пафосом сообщала Эмилия Евгеньевна, после чего поворачивалась спиной и королевским жестом обнажала сморщенную ягодицу. Никто не знал, почему Эмилия так предвзято относилась к сильному полу. Выяснить причины тоже никто не пытался. Иногда ее забирали в лечебницу, но быстро отпускали. Видимо, женщины-медики не находили в ее высказываниях никаких неточностей.
Первая ярославская феминистка занимала одну комнату в трехкомнатной коммуналке. В двух других обитали моя приятельница Ольга с младшей сестрой. Соседки, несмотря на возрастной барьер и разницу во взглядах, жили дружно. Девицы подкармливали старуху и угощали ее сигаретами, она благосклонно делилась с ними житейской мудростью. Мудрость была своеобразная, наподобие упомянутой выше, но Эмилия уверяла, что настоящий аристократизм как раз и состоит в непринужденной откровенности. Время от времени аристократка начинала заговариваться, и мы уводили ее в маленькую комнатку, которую Эмилия называла «мой будуар». Старуха сворачивалась калачиком на железной кровати и немедленно засыпала.
После третьего курса мы довольно долго не виделись. Ольгу угнали в совхоз отрабатывать трудовую повинность, я тоже занималась какой-то ерундой. Наконец я позвонила и услышала ее голос. Заходи, сказала обычно жизнерадостная подруга мрачным тоном. “Случилось что?” – “Заходи, сама все увидишь”. Дверь открыла Эмилия. Феминистка-аристократка ткнула папиросой в сторону кухни, тряхнула седыми кудельками и посеменила к себе в комнату. Я пошла в указанном направлении. Фигура, сидевшая на кухне, представляла собой воплощение печали. Что там печали – это была просто мать всех скорбей. По кухне почему-то валялись куски моркови и капустные листья. Я испуганно присела на табурет. Ольга открыла рот, и вдруг в кухне послышался явственный шорох. Звук шел со стороны плиты. Ольга злобно уставилась на белую дверцу. Шорох затих, но через несколько секунд появился снова, усилился и перешел в цоканье, клацанье и постукивание. Я подняла брови. Наконец подруга не выдержала напряженной паузы, с сердцем распахнула дверцу духовки, и моим глазам представилась картина, достойная кисти Дали. Из темного чрева плиты сначала тяжело вывалился запах, а следом два раскормленных черных кролика, противоестественно живых и бодрых. Мефистофельские кролики запрыгали по кухне. «Оля, это же негигиенично», – нерешительно сказала я. Ольга застонала.
Объяснительный монолог своей длиной напоминал выступления Николая Дроздова, но только длиной. Главному зоологу страны и в голову бы не пришли все те страстные эпитеты, которыми Ольга характеризовала внутрипечных жильцов. Под бодрый хруст корнеплодов выяснилось, что пока старшая сестра трудилась на благо родины в совхозе, младшая в один непрекрасный день пришла с рынка и принесла в подоле двух, как она выразилась позже, «зайчиков». Счастливая владелица назвала приобретение Чук и Гек, дня три кормила приготовленной для засола капустой, а на четвертый позвонил бойфренд, и охваченная любовным восторгом юннатка упорхнула в Ростов, оставив уже упомянутой Эмилии Евгеньевне неожиданное наследство. Толстый фолиант «Книги о вкусной и здоровой пище», стоявший на видном месте, вызвал у старухи кое-какие ассоциации. В аристократической голове щелкнуло, и лексемы «кролики» – «духовка» соединились. Эмилия постелила в металлическом убежище сероватые листы «Северного рабочего», кролики отпраздновали новоселье. При этом она заботливо кормила прыгучих зверей и рассказывала им о своих горестях и заботах. Лучший собеседник – тот, кто слушает. Кролики молчали, слушали и неуклонно наращивали массу.
Первая ярославская феминистка занимала одну комнату в трехкомнатной коммуналке. В двух других обитали моя приятельница Ольга с младшей сестрой. Соседки, несмотря на возрастной барьер и разницу во взглядах, жили дружно. Девицы подкармливали старуху и угощали ее сигаретами, она благосклонно делилась с ними житейской мудростью. Мудрость была своеобразная, наподобие упомянутой выше, но Эмилия уверяла, что настоящий аристократизм как раз и состоит в непринужденной откровенности. Время от времени аристократка начинала заговариваться, и мы уводили ее в маленькую комнатку, которую Эмилия называла «мой будуар». Старуха сворачивалась калачиком на железной кровати и немедленно засыпала.
После третьего курса мы довольно долго не виделись. Ольгу угнали в совхоз отрабатывать трудовую повинность, я тоже занималась какой-то ерундой. Наконец я позвонила и услышала ее голос. Заходи, сказала обычно жизнерадостная подруга мрачным тоном. “Случилось что?” – “Заходи, сама все увидишь”. Дверь открыла Эмилия. Феминистка-аристократка ткнула папиросой в сторону кухни, тряхнула седыми кудельками и посеменила к себе в комнату. Я пошла в указанном направлении. Фигура, сидевшая на кухне, представляла собой воплощение печали. Что там печали – это была просто мать всех скорбей. По кухне почему-то валялись куски моркови и капустные листья. Я испуганно присела на табурет. Ольга открыла рот, и вдруг в кухне послышался явственный шорох. Звук шел со стороны плиты. Ольга злобно уставилась на белую дверцу. Шорох затих, но через несколько секунд появился снова, усилился и перешел в цоканье, клацанье и постукивание. Я подняла брови. Наконец подруга не выдержала напряженной паузы, с сердцем распахнула дверцу духовки, и моим глазам представилась картина, достойная кисти Дали. Из темного чрева плиты сначала тяжело вывалился запах, а следом два раскормленных черных кролика, противоестественно живых и бодрых. Мефистофельские кролики запрыгали по кухне. «Оля, это же негигиенично», – нерешительно сказала я. Ольга застонала.
Объяснительный монолог своей длиной напоминал выступления Николая Дроздова, но только длиной. Главному зоологу страны и в голову бы не пришли все те страстные эпитеты, которыми Ольга характеризовала внутрипечных жильцов. Под бодрый хруст корнеплодов выяснилось, что пока старшая сестра трудилась на благо родины в совхозе, младшая в один непрекрасный день пришла с рынка и принесла в подоле двух, как она выразилась позже, «зайчиков». Счастливая владелица назвала приобретение Чук и Гек, дня три кормила приготовленной для засола капустой, а на четвертый позвонил бойфренд, и охваченная любовным восторгом юннатка упорхнула в Ростов, оставив уже упомянутой Эмилии Евгеньевне неожиданное наследство. Толстый фолиант «Книги о вкусной и здоровой пище», стоявший на видном месте, вызвал у старухи кое-какие ассоциации. В аристократической голове щелкнуло, и лексемы «кролики» – «духовка» соединились. Эмилия постелила в металлическом убежище сероватые листы «Северного рабочего», кролики отпраздновали новоселье. При этом она заботливо кормила прыгучих зверей и рассказывала им о своих горестях и заботах. Лучший собеседник – тот, кто слушает. Кролики молчали, слушали и неуклонно наращивали массу.
