На моноспектакль Райкина “Над балаганом небо” мы ходили, как известно, дважды.
На моноспектакль Райкина “Над балаганом небо” мы ходили, как известно, дважды. Исключительно удачно причем – по одному и тому же билету. И Константин Аркадьевич (черт, теперь всегда вспоминаю про журналистку, простодушно спросившую: “Константин… простите, как вас по отчеству?”) уж никак не виноват, что в первый раз встреча не состоялась. Он, думаю, и не знал, что два идиота перепутают не время, не число, а месяц. Ну ладно, идиот был только один, муж просто доверчиво положился на меня. Так что Райкина трудно в чем-либо упрекнуть. В общем, мы безрезультатно колготились в назначенный час вокруг закрытого Мюзик-Холла, недоумевая, куда делась толпа петербургских театралов, спрашивающих, нет ли лишнего билетика. Нахально отсутствующие театралы вызвали тогда у меня бурную волну возмущения. “Как упал культурный уровень!” – сетовала я на нулевой ажиотаж. Так вот во второй раз все пришли. Я человек непоследовательный. Поэтому все равно захотела их, хотя и частично, поубивать, по другой причине, правда.
Уже когда все места были заняты, из микрофона раздался голос Райкина.
– Уважаемые петербуржцы, дорогие зрители. Большая просьба, на время спектакля отключите звук своих мобильных телефонов. – И после внушительной паузы продолжил: – А теперь для тех, кто не понял с первого раза, повторю еще раз: пожалуйста, отключите свои мобильные телефоны. У нас еще не было ни одного города, в котором бы во время спектакля не зазвонил телефон. Пожалуйста, уважайте труд артистов!
Дорогие зрители ответственно зашуршали сумками и рюкзаками. “Надо же, – подумала я удивленно. – Где-то встречаются такие невежи. Не то что у нас!”
Прошло минут десять от начала спектакля. Со сцены вдохновенно лились стихи. В четвертом ряду некая тетенька деловито извлекла мобильник. Райкин сделал паузу между стихотворениями Самойлова и кротко обратился к испускающей голубое сияние тетеньке: – Пожалуйста, извините, но не могли бы вы выключить телефон. Это свечение… – он просительно улыбнулся: – вы знаете, я пугаюсь! Зал понимающе засмеялся, свечение погасло.
На протяжении всего спектакля, чьи бы стихи ни звучали со сцены знаменитого петербургского Мюзик-Холла – Пушкина, Мандельштама, Лопе де Вега, Заболоцкого, – то слева, то справа, то спереди, то сзади раздавалось: дзинь!.. трынь-брынь!.. уииии!.. звяк-шмяк!.. Светило голубеньким, переливалось зеленьким. Изнывая от невозможности подавить максимально быстро и болезненно очередного кретина с мобильником, я пыталась отрешиться от земного и сосредоточиться на стихах. Тем более что читал Райкин изумительно. Ах как он фантастически читает. И на “Смерти дирижера” мне это удалось.
– …Дирижер, дирижер – Демиург, Повелитель движений и рук, Рук, покорно ведущих смычки, Рук, прижавших фанфары к губам, Рук, впускающих ветер в орган…
Это было чем-то похоже на танец дервиша, с каждой строчкой, словно с поворотом круга, приближался катарсис. Зал замер.
– …Дирижер, Береги скрипачей, Трубачей береги, дирижер, И высокую виолончель, И кларнет, и корнет, и фагот, И минор береги, и мажор, И басы, и звенящую трель, И смычок береги, и струну – Дирижер, береги тишину…
И в этот момент, когда я уже практически растворилась в стихах, наискосок впереди – два кресла вправо – весело, как деревенский дурачок, заблямкал мобильник. Не веря своим ушам, я смотрела на даму с блондинистыми вавилонами на голове, меееедленно открывающую сумочку… мееееедленно вытаскивающую его из сумочки… и меееедленно тянущую его к уху… Самое ужасное, что убить ее, даже бесшумно, было нельзя – телефон продолжил бы звонить. Я метнулась вбок, как барракуда. Муж молча обхватил меня за туловище. Но карающий палец в тетенькину лопатку я вонзила. Судя по тому, что она, даже не сделав попытки обернуться, молниеносно отдернула трубку от уха и сунула в сумку, палец был принят за дуло нагана. Я еще успела, переведя дух, нырнуть обратно в стихи и услышать:
…И умолкнет музыка твоя, И тогда загремит пустота – И последний мучительный жест – И – ничком – как под поезд – в оркестр!
Уже когда все места были заняты, из микрофона раздался голос Райкина.
– Уважаемые петербуржцы, дорогие зрители. Большая просьба, на время спектакля отключите звук своих мобильных телефонов. – И после внушительной паузы продолжил: – А теперь для тех, кто не понял с первого раза, повторю еще раз: пожалуйста, отключите свои мобильные телефоны. У нас еще не было ни одного города, в котором бы во время спектакля не зазвонил телефон. Пожалуйста, уважайте труд артистов!
Дорогие зрители ответственно зашуршали сумками и рюкзаками. “Надо же, – подумала я удивленно. – Где-то встречаются такие невежи. Не то что у нас!”
Прошло минут десять от начала спектакля. Со сцены вдохновенно лились стихи. В четвертом ряду некая тетенька деловито извлекла мобильник. Райкин сделал паузу между стихотворениями Самойлова и кротко обратился к испускающей голубое сияние тетеньке: – Пожалуйста, извините, но не могли бы вы выключить телефон. Это свечение… – он просительно улыбнулся: – вы знаете, я пугаюсь! Зал понимающе засмеялся, свечение погасло.
На протяжении всего спектакля, чьи бы стихи ни звучали со сцены знаменитого петербургского Мюзик-Холла – Пушкина, Мандельштама, Лопе де Вега, Заболоцкого, – то слева, то справа, то спереди, то сзади раздавалось: дзинь!.. трынь-брынь!.. уииии!.. звяк-шмяк!.. Светило голубеньким, переливалось зеленьким. Изнывая от невозможности подавить максимально быстро и болезненно очередного кретина с мобильником, я пыталась отрешиться от земного и сосредоточиться на стихах. Тем более что читал Райкин изумительно. Ах как он фантастически читает. И на “Смерти дирижера” мне это удалось.
– …Дирижер, дирижер – Демиург, Повелитель движений и рук, Рук, покорно ведущих смычки, Рук, прижавших фанфары к губам, Рук, впускающих ветер в орган…
Это было чем-то похоже на танец дервиша, с каждой строчкой, словно с поворотом круга, приближался катарсис. Зал замер.
– …Дирижер, Береги скрипачей, Трубачей береги, дирижер, И высокую виолончель, И кларнет, и корнет, и фагот, И минор береги, и мажор, И басы, и звенящую трель, И смычок береги, и струну – Дирижер, береги тишину…
И в этот момент, когда я уже практически растворилась в стихах, наискосок впереди – два кресла вправо – весело, как деревенский дурачок, заблямкал мобильник. Не веря своим ушам, я смотрела на даму с блондинистыми вавилонами на голове, меееедленно открывающую сумочку… мееееедленно вытаскивающую его из сумочки… и меееедленно тянущую его к уху… Самое ужасное, что убить ее, даже бесшумно, было нельзя – телефон продолжил бы звонить. Я метнулась вбок, как барракуда. Муж молча обхватил меня за туловище. Но карающий палец в тетенькину лопатку я вонзила. Судя по тому, что она, даже не сделав попытки обернуться, молниеносно отдернула трубку от уха и сунула в сумку, палец был принят за дуло нагана. Я еще успела, переведя дух, нырнуть обратно в стихи и услышать:
…И умолкнет музыка твоя, И тогда загремит пустота – И последний мучительный жест – И – ничком – как под поезд – в оркестр!
