Наткнулась на сумасшедше мощный и живой текст о Крайнем Севере
Наткнулась на сумасшедше мощный и живой текст о Крайнем Севере, быт чукчей, что-то такое начало двадцатых. Беглые, по кочкам, зарисовки, выдержки из дневника. Оторваться было невозможно. Чистоплюям и нежным читать не рекомендую.
…Яранга (юрта) по форме сахарная голова. Кор перед входом предупреждает.
– Ни слова по-русски! Ни признака удивления! Никаких записей! Чукчи подозрительный народ. Делайте все то, что буду делать я.
Удушающая вонь вокзального клозета. Котельная жара. Мужчины голые. Женщины в одних маках (меховых трусиках). Они бросились помогать нам раздеваться. Ребенок, улучив минуту, ловит материнскую грудь. Девушка на ходу сбрасывает маки и, торопясь натягивает на голые ляжки европейское платье. Дешевый американский ситец засален на груди, животе и бедрах. Платье модное, с короткими рукавами и вырезом на шее.
Не успел сесть – увидел на «постели» (шкура взрослого оленя) – вошь. Стал жечь вошь спичкой. Вся яранга заметила это. Оханье, крик. Кор переводит: «Ты и так в очках, а теперь совсем ослепнешь».
Поджечь вошь – ослепнешь. Вошь надо съесть.
Принесли пудовую глыбу мерзлого мяса. Это «копальхен» – сырое оленье, моржовое, нерпичье, или китовое. Девушка в европейском старалась «пекулем» (чукотской тяпкой) настрогать «копальхен». Мясо тает и скользит из рук. Платье мешает зажать кусок коленками. Застыдившись неловкости, девушка вздернула подол и завязала узлом над грудями, зажала моржатину в колени и стала быстро настругивать тонкие ломти. Старый чукча положил первые куски на специальную доску и начал есть. Жир с его губ плыл на шею и затекал в пупок. Щепоткой мха, обмакнутого в деревянную кадушку, он аккуратно обтер лицо, шею и грудь. Обмакнув вторично, этим же мхом он протер доску из-под мяса. Дерево заблестело, как лакированное. На него положили для нас мелко нарезанные куски.
Кадушка называется «ачульхин». Это их ночной горшок. Мочей дубят кожу, лечатся, умываются. Мочиться на оленьи шкуры не принято. Старик чукча поясняет:
– Не надо пачкать! и, стянув меховые штаны с бедер к коленям, садится при нас на ачульхин.
Есть трудно. Жду. Кор энергично обгладывает кость. Старик сидит на ачульхине, обиженный моим плохим аппетитом, и усиленно угощает.
Тяну время. Достаю носовой платок. Сморкаюсь. Тотчас же предупредительный окрик:
– Не надо пачкать!
Старик, сильно обеспокоенный, соскакивает с ачульхина, подтягивает штаны и жестами показывает более практичный способ сморкания.
Обед продолжается. Я не могу есть. Испражнившийся старик с удвоенной любезностью тычет мне копальхен. «Как так? 9 часов не слезал с нарты, а в рот – ни куска». Затем извлекает откуда-то завалявшийся ржаной сухарь, обмакивает в горячую воду и начинает жевать. Это ему трудно делать. У чукотских стариков из ослабевших десен зубы выпадают раньше, чем успеют сгнить. Он жует, пока кипятится чай, потом выплевывает разжеванную массу на ладонь и протягивает мне. Этим оказывают гостю самое большое уважение. Машинально я взял. Кор, все время молчавший, впервые закричал по-русски куда-то в пространство:
– Съешьте, съешьте, ради бога, мы будем еще у них просить собак.
Я изобразил улыбку, оскалив зубы, как мальчик с пасты «Хлородонт», сжал кулак и, имитируя, стал неестественно часто подносить его ко рту. Липкая грязь выдавилась между пальцев. Рот не стягивался от улыбки. Зубы ударились о кружку с горячим чаем. Испачканная рука схватила испачканный платок. Меня стошнило… на шкуры.
– Не надо пачкать, – сказал Кор. Доел мясо и вытер руки о кухлянку.
Прогло… (зчркт) Прочитав единым духом, полезла искать хоть что-нибудь еще. Фамилию слышу впервые – Волков-Ланнит. Интернет нехотя продемонстрировал две его книжки – одну про фотографию, другую про Маяковского. Хорошие, но все не то. Ну, лефовец. Ну, приятельствовал с Родченко. Отсюда фотография и Маяковский. В общем, информации кот наплакал. Тут Штирлиц что-то заподозрил. Ну разумеется.
Из письма Шкловского Берии:
“Уважаемый Лаврентий Павлович!
Пишет Вам писатель Виктор Борисович Шкловский.
По журналу «Леф», в котором редактором был Владимир Маяковский, знал я Леонида Филипповича Волкова-Ланнита.
Это талантливый человек с большими знаниями. Человек психически неуравновешенный.
В 1938 году Волков-Ланнит психически заболел. Отказался принимать пищу, попал в психиатрическую лечебницу,
потом вышел из нее.
В 1941 году Леонида Филипповича арестовали по делу,
сущности которого я не знаю, знаю, что это было по ст. 58,
п. 10.
Уже три года скоро Леонид Филиппович Ланнит арестован и больше года находится в психиатрической больнице
в Казани. Это больница НКВД.
Я получал письма. Сознание не затемнено, очевидно, человек выздоравливает. При первом заболевании мне говорили,
что психоз реактивный. Я хорошо знаю этого человека. Мне кажется, что его психическое состояние можно поправить легче на воле”.
Из письма Волкова Шкловскому:
“…В 1938 г. Вы мне написали «жить стоит». Я этому поверил и остался один со своей коллекцией. Спасите ее всеми доступными средствами (броней комнаты и т. п.) и Вы этим спасете меня. Теперь я хочу жить хотя бы для того, чтобы дождаться дня встречи с Вами. <…> Теперь я должен сделать все, чтобы остаться жить. Это трудно, но необходимо. Лимитирует физическое угасание. Если есть способ наладить регулярное вспомоществование продовольствием, то я, быть может, вытяну до весны. У меня т. б. ц. скоротечный процесс. Но если бы лишних 200 грамм ржаных сухарей в день — мой возраст меня выручит. Умирать в 40 лет не хочется <…>. Я не могу ничего писать о себе кроме того, что в августе меня два раза выносили в сад. Он состоит почему-то из одной клумбы-кургана с настурциями. Я протянул руку к этим скучным желтым цветам и пожевал их. До сумерек я съел их ровно столько, сколько могла схватить с носилок вытянутая рука. Это очень вкусные цветы — вполне заменяют редьку”.
Волков выжил. Помогали Шкловский и Кассиль. Может, еще кто-то, но информации нет. Помогло ли обращение к Берии, неизвестно, но на свободу он вышел в 47-м.
…Красный, синий, зеленый, фиолетовый снег.
«Неужели оттого, что я не дальтоник, а как у всех, мое зрение трихроматично». Впереди такой снег – позади такой снег. Впереди на тысячу километров, позади на полторы тысячи. Мои роговые очки валяются в снегу. Даже закрытые глаза слезятся от яркого света. Я не могу найти очки. Я не могу идти с закрытыми глазами.
Очищая от снега уши и ноздри:
… А может, Кор не заметил как я упал? Может, он не возвратится за мной?
… Собак нельзя останавливать – они разогнались. Нарты нельзя поворачивать – это дурной признак… Я заплутаюсь в тундре. Волк охотно даст интервью… Мне кажется – уже кто-то деликатно щелкает зубами… Нет, меня просто занесет снегом. Но Кор говорил, что завтра будет мороз. Тогда я, вероятно, обращусь в ледяной столб. Через год проезжие собачки остановятся, чтобы поднять на меня задние лапы. Чукчи посыпят щепотку табаку. Или найдут очки, обломают оправу и воткнут в меня. А стекла отвезут детям. Они поднесут стекла к глазам и напугаются:
«Какой олень стал маленький, какая яранга стала маленькая, каким маленьким стал весь Чукотско-анадырский край!» У меня сильная близорукость – 7 диоптрий.
– Как вы себя чувствуете, отважный путешественник?
– Потерял очки.
– Во-первых, вот они торчат, возьмите. Во-вторых, я говорил, привяжитесь к нарте. А в-третьих, покрепче держите остол (окованная палка для торможения). Это вам не самопишущая ручка.
Из письма Шкловскому после освобождения в январе 1948-го:
«Не иду, потому что хотел придти из Казани с книгой. Было тысячи две бумажек из-под порошков. Менял табак на порошки, а лекарства высыпал в плевательницу. Листиками простегал всю подкладку пальто. Впервые стало тепло душе, тем более что ждал всего, кроме возвращения на Лубянку. Первый мой читатель распарывал и инвентаризировал меня семь часов. Только вчера выяснилось окончательно, что ничего не получу обратно. За ворота вышел с бельем и квитанцией на право прописки.<…> В 1938 г. я не пришел, потому что было стыдно. В 1947 — потому что не с чем идти.
Благодарить? Это могу делать только мысленно. Даже на бумаге мне трудно произносить некоторые слова”.
Нет, он не пропал тогда. Выжил. В 60-е, 70-е написал двенадцать работ по теории фотоискусства. Знатоки наверняка в курсе. Но когда представляешь эти тысячи бумажки из-под порошков, исписанные мелкими муравьими буквами, не оставляет ощущение, что где-то рядом была книга не слабее шаламовских. Была, да сплыла.
…Еще за сто шагов было слышно – в юрте смеялись. Это был оглушающий взрывами животный смех. Он заразил и нас вошедших. Он вспыхивал, как бензин. Хохочущий Кор спрашивает, в чем дело. Его никто не слушает. Нас никто не замечает. Полутемная яранга набита людьми.
Сквозь смех доносится стон. Молодая женщина корчится в углу и воет. Смеются именно над этой женщиной.
Она рожает. Разве можно кричать, когда рожаешь? Родовые крики – позор для роженицы. Позор для всей семьи. Чукчи собрались сейчас, чтобы высмеять этот позор.
Ребенок родился. Ветер – первая акушерка, прощупывает теплое и дряблое тельце. Забежавшая собака лижет его. В углу, расцвеченном бусами и кусочками оленьей закопченной кожи, – большой барабан. Отец садится и бьет в него. Глухой звук. Отец подпевает. Голос, как барабан. Удары и пение все чаще, громче, настойчивее. Нужное состояние аффекта достигнуто: чукча падает, бьется в судорогах, катается и истерично кричит.
По всем признакам молитва благодарности за новорожденного дошла до великого духа. Мать, еще не оправившаяся от физической слабости, роняет счастливые слезы. А ребенок? Ребенок давно закатился в плаче. Перед ребенком вешается косточка и гости называют прозвища – прозвища неожиданные: «ворона», «камень», «детородный член», «женские груди» и т. д. На каком из прозвищ потянется к косточке, или она пошевелится от сотрясения, такое за ним и останется.
Никто не любит детей трогательнее чукчи. Детям все позволяется. Детей никогда не бьют. Если ребенок испачкается, мать заботливо его оближет или оботрет мохом, смоченным в моче.
Забеременевшая мать хотела иметь девочку. Поехали к предсказателю. Шаман долго и страстно шептал, как суфлер. Наконец сказал: «родится девочка». В шаманской яранге прибавилась шкурка голубого песца.
Подошел срок. У матери родился мальчик. Обиженные родители – объясняться к шаману. Отец на всякий случай помянул по-русски его родителей. Шаман за справкой к великому духу. Оказалось, действительно, недоразумение. Виной – дурной глаз. «Но не нужно волноваться, дух подтверждает, что это все-таки девочка».
И мальчика стали воспитывать, как девочку. Его одевали по-женски: в косы заплетали пуговицы и тряпочки. «Девочка» делал всю женскую работу: грел и разливал чай, заправлял ээк, рубил «копальхен», не выпускал из рук иглы с тонкой оленьей жилой. Произошла феминизация.
«Девочке» сейчас 25—26 лет. Живет он в селении Меткулен, где его и встретил Кор в апреле 1927 года.
Прим. авт.: Коекчучи – эфеминизированные мужчины – нередкое явление у палеазиатов (чукоч, алеутов и др.) и у некоторых северо-американских племен.
В архиве Дувакина нашелся разговор со Шкловским в 81-м – старым, брюзгливым, при виде корреспондента орущим: “Будьте вы все прокляты, как вы мне надоели!” И там еще несколько штрихов. Странная фамилия Ланнит – привет от Маяковского. Это он дразнил молодого Волкова пристрастием к устаревшим словам:
“Все облапит Леонид, от лодыжек до ланит”. Лефовца смутить было сложно – он приставил к осмеянным ланитам второе “н” и обзавелся элегантной фамилией.
Есть и уточнение, за что его взяли:
“Когда немцы подошли к Москве, за ним в комнатушку на Кузнецком мосту в доме 3 пришли свои.
— За что? — крикнул он, цепко схваченный за руки.
— Да хотя бы за это! — гебист ткнул пальцем в карту с флажками, отмечавшими положение на фронтах. — Ты ждал немцев!
Больше года понадобилось следствию, чтобы обвинить арестанта в антисоветской агитации.
Когда его через годы — в корсете, с перебитым позвоночником — выпустили, он отправился в комнату, из которой его увели, и застал лежащим на диване своего следователя.
Виктор Дмитриевич Дувакин уговаривал Волкова-Ланнита рассказать о себе на магнитофон. А тот показывал прогоревшую половицу — след от печки, в которой во время обыска жгли его бумаги, вытащенные из ящиков стола. И среди них — автографы Маяковского, который уже шесть лет числился «лучшим, талантливейшим поэтом» советской эпохи. Но с его-то зэковским опытом при включенном магнитофоне говорить не соглашался.
Из могилы выроют,
Реабилитируют —
эти строки Ивана Елагина, конечно, и о нем. Реабилитировали Волкова-Ланнита только в 2002 году — через 17 лет после смерти”.
