Жека Шварц порадовал.

Жека Шварц порадовал. Вышел роман Виктора Сержа “Крушение” – о Париже накануне и во время немецкой оккупации. Спасибо оренбургскому издательству. Жека пишет – абсолютно грандиозная книга. Верю. Я еще не, но “От революции к тоталитаризму” когда-то произвело сокрушительное впечатление. Да и сам Серж тоже. Даже и не стесняюсь повторить.
Вряд ли, конечно, Гайдар своего Мальчиша назвал в честь Виктора Сержа. Уж очень красиво получается, подозрительно красиво, такие совпадения чаще оказываются пшиком. Но если прочесть подпись, сделанную майским днем 1912 года безвестным парижским чиновником под фотографией взятого полицией члена анархистской банды Бонно, то и выйдет – Кибальчиш.

Биография совершенно сумасшедшая. Сын русского революционера, дальнего родственника Николая Кибальчича, и вроде тоже имевшего отношение к “Народной воле”, Леонида Кибальчича, бежавшего за границу. Мать – благополучная некогда замужняя дама, бросившая ради молодого бунтаря состоятельного мужа и дочь. Кочевали образовавшимся семейством между Англией, Францией и Швейцарией, бедствовали так страшно, что младший из появившихся на свет от этого союза сыновей умер от голода. Старший, Виктор, в результате такого детства возненавидел буржуазию, потому что – ну а кто виноват. Кто ел в то время как они голодали. И время было самое для этого чувства подходящее. Логичным образом примкнув к французским анархистам, в 22-летнем возрасте возглавил журнал “Анархия”. Там, наверное, и свел знакомство с Жюлем Бонно, главарем банды, в прошлом автомехаником и шофером, причем настолько профессиональным, что Бонно успел побыть личным водителем Конан Дойля.

Литературный мир чертовски перенаселен. В этом маленьком посте встречаются не только Гайдар с Конан Дойлем, но и Алексей Толстой – вспомните “Гиперболоид инженера Гарина”, где действовал мутный персонаж Гастон Утиный Нос, “в прошлом вор, затем бандит из шайки знаменитого Бонно”. Причем встречаются в редком для себя качестве – лишь фоном для другого писателя.
Банде известности действительно не занимать – ее, как выражались тогда в аналогичных случаях в России, “эксы” гремели по всей Франции, наводя страх на несчастных буржуа. Виктор Кибальчиш не участвовал в грабежах и убийствах, но позволил паре анархистов-налетчиков укрыться в своей квартире, не сочтя возможным выставить вон идеологических соратников. Поэтому не был гильотинирован, как уцелевшие после перестрелок с полицией бандиты, а получил всего лишь пять лет тюрьмы, да и отсидел их не целиком.
Пора было отправляться в полыхнувшую Россию.

Нет смысла пересказывать его великолепную книгу “От революции к тоталитаризму”, где он подробно рассказывает о событиях в залившейся кровью стране. Прочитать ее, безусловно, стоит, увидеть происходившее глазами революционера, анархиста, затем троцкиста, человека идеи, но при этом наблюдательного, по-своему порядочного и очень неглупого. А затем и полного антисоветчика. Имея возможность, как член Коминтерна, близко общаться с большевистской верхушкой, он, уже Виктор Серж, быстро понял, что происходит и почему. “Психоз абсолютной власти, – пишет он, – довлел над огромным большинством руководителей, особенно низовых. Примеров тому нет числа. Он происходил из комплекса неполноценности еще недавно эксплуатируемых, порабощенных, униженных; из самодержавных традиций, невольно проявлявшихся на каждом шагу; из подсознательной озлобленности бывших каторжников и тех, кто избежал виселиц и тюрем империи; из атрофии нормальных человеческих чувств, вызванной мировой и гражданской войнами; из страха и решимости сражаться до конца”.

Понял в результате, и во что превращается их лучезарная светлая мечта. И что остановить тяжеловесное сползание страны в тоталитаризм невозможно. Тем не менее оказался в антисталинской оппозиции. Как ему удалось выбраться из СССР живым и невредимым, отдельная история.
Но до того, как уехал, успел познакомиться с молодым поэтом, которого привела в их дом на Большой Конюшенной сестра жены. Кто знает, был бы Хармс таким уникальным, ни на кого не похожим, не пообщайся он с Виктором Сержем. Не рассказал ли Серж свояку и будущему обэриуту про дадаизм и сюрреализм.

…Он шел все прямо и вперед, и все вперед смотрел. Не спал, не пил, не пил, не спал, не спал, не пил, не ел. И вот однажды на заре вошел он в темный лес. И с той поры, и с той поры, и с той поры исчез.

Ощущение от книги, впрочем, странное. С одной стороны, она, конечно, мощная. Не в литературном отношении – “в уголках его рта спала печаль” – тут даже меня слегка передернуло, хотя обычно к таким вещам снисходительна, тем более в мемуарах. Ну не Набоков, что и говорить. Но погружение полное. Именно поэтому периодически начинает подташнивать. Их всех одновременно жалко, поскольку понимаешь, что люди действовали в заданной им временем и средой парадигме и по-другому просто не могли, как марионетки, которых дергает за веревочки история. Многие из них – яркие, умные, талантливые люди. И тут же видишь, что левая оппозиция, правая оппозиция – борьба жаб и гадюк как она есть. Только вера в партию их объединяла. То и дело хочется взвыть – да пропадите вы пропадом, со своей партийной дисциплиной и верой в победу мировой революции.

Все понимаю и могу представить. Одно не получается – как, каким образом они с таким лютым фанатизмом уверовали даже не в мировую революцию, а в партию. Серж, собственно, об этом сам то и дело говорит:
“Никто не соглашался видеть зло в его истинном масштабе. Никто из нас не хотел признавать, что бюрократическая контрреволюция осуществилась, что новое деспотическое государство вырвалось из наших рук, чтобы раздавить нас и привести страну к абсолютному молчанию. Из своей ссылки в Алма-Ате Троцкий продолжал настаивать, что этот режим остается нашим, пролетарским, социалистическим, хотя и больным; что партия, которая нас отлучала, сажала в тюрьмы, начинала убивать, – по-прежнему наша, и мы продолжаем во всем следовать партийному долгу и жить только ради партии, служить революции только вместе с ней. Мы были невольниками партийного патриотизма, он вызывал наш бунт, и он же выходил нам боком”.

Может, конечно, во мне еще пионерское детство, с этими советами отрядов, линейками и смотрами строя и песни, взбурлило. Но только читая все это, так хорошо понимаешь, что имел в виду тихий эмигрант Анатолий Гейнцельман, когда вывел свое:

До седых волос свободным
Жил я в партии такой,
Где считалось благородным
Быть всегда самим собой, –
Быть единственным лишь членом,
Думать собственным умом,
Не читая, что по стенам
Декретируют гуртом.