Ровно год назад мы гуляли прекрасной компанией от площади Льва Толстого

Ровно год назад мы гуляли прекрасной компанией от площади Льва Толстого, в некотором смысле отмечая таким образом его день рождения, и я живописала, как он гонял на велосипеде от своей Ясной Поляны до Тулы, размахивая бородой, и его постоянно теряли домашние.
Почему-то про великих мне всегда хочется рассказывать смешные глупости.
Вот и сейчас изготовилась толкнуть серьезную речугу про его антимилитаризм, в целом очень симпатичный, но заскучала в процессе изготовления. Пусть будет давний текстик. Тем более что и тут Лев Николаич выглядит крайне миролюбиво.
Илья Ефимович Репин очень любил рисовать Толстого. Бывало, как увидит, так сразу хватается за мольберт. В лежачем виде портретировал, в сидячем, стоячем. С женой, с лошадью, с книгой. В ботинках и сапогах. Когда он нарисовал зеркало русской революции босиком, Толстой не выдержал. Буркнул в письме: “Благодарю вас, Илья Ефимович, что, разув меня, вы оставили на мне хотя бы панталоны”.
Но вослед великому старцу Репину шла новая поросль, стремящаяся оставить свой след в искусстве.
Через некоторое время, в 1903 году, на открывшейся в Петербурге выставке появилась картина Н. И. Бунина “Рыбная ловля”. На ней обомлевшая столичная публика узрела духовного отца нации без брюк. Чтобы ему не было скучно, рядом художник изобразил еще три фигуры, в одной из которых явственно угадывался Илья Ефимович. Также без брюк, зато в фуражке.

Скандал разразился страшный. Примерно как после появления картины нашего современника Александра Савко “Нагорная проповедь” (спертой с гравюры Юлиуса Шнорр фон Карольсфельда), на которой вместо привычного Иисуса к народу обращается Микки Маус. Одновременно в галерею повалила публика, и если поначалу за день выставку посещали 40 человек, то вскоре число посетителей выросло до тысячи.

Газеты радостно обсуждали событие в мире искусства.
“Новости дня”: “…На днях выставку посетил сын Льва Николаевича, граф Л.Л.Толстой, и так возмутился видимым, что немедленно послал своему отцу телеграмму, прося его совета, как поступить, чтобы с выставки была убрана картина. Ответ от Льва Николаевича должен последовать не сегодня завтра, и в случае если окажется, что законным путем ничего нельзя сделать, Лев Львович Толстой намерен выступить с печатным протестом против произведения Бунина, рассчитывая добиться этим путем нравственного воздействия на автора картины и на выставочный комитет”.

Не дождавшись ответа Льва Николаевича, на выставку проник московский критик Любошиц, подошел к неприличному полотну и, выхватив к̶и̶н̶ж̶а̶л̶ карандаш, написал во всю длину холста слово “мерзость”. Газета описывает дальнейшее так: “Члены жюри бросились к г.Любошицу, желая его схватить, но г. Любошиц энергично воскликнул: “Первому, кто меня тронет, я дам пощечину! Я сделал это сознательно! Еще вчера я провел весь день с графом Толстым. Сегодня же вижу на выставке эту возмутительную мазню! Никто меня не смеет задержать. Я сам останусь. Пошлите за полицией!”
Послали за полицией. …Некоторые из публики тут же написали протест против помещения этой картины на выставке и вручили его г. Любошицу. Под протестом подписалось 40 человек”.

В дискуссию включились известные люди.

На страницах “Нового времени” высказался Суворин.
“Я не сочувствую, ни этой манере писать портреты, ни манере московского журналиста писать на картине “мерзость”. Обратить на себя внимание прекрасной картиной или прекрасной статьей – трудно. Но нарисовать известного человека без штанов или написать на картине – “мерзость” – очень легко. Это называется смелостью, скандалом, наглостью. Но тут нет ни мужества, ни таланта, ни других сколько-нибудь почтенных качеств”.