Только недавно подумала, читая млеющие от любви к “Трем мушкетерам”

Только недавно подумала, читая млеющие от любви к “Трем мушкетерам” комменты народные под старым постом, что так смеяться, как смеялись мы над сценой с диссертацией Арамиса или запоем Атоса, я уже никогда не буду. То ли во мне что-то разладилось, то ли так уже никто не пишет. И вот прихватила в метро воспоминания Данелии. Как же я хохотала. Граждане пассажиры сначала настороженно присматривались, но постепенно начали несмело улыбаться. Отдельные смельчаки пытались разглядеть обложку.
Странное дело. Когда-то казалось, что так писать – совершенно естественно. И только так и можно. Нормально видеть в человеке просто человека, прощать, если возможно, ему смешные глупые грехи. А чаще всего это возможно. В общем, если вы устали от мелочности, склок и подозрительных взглядов, читайте “Кошмар на цыпочках” Данелии. И вас сразу попустит. Оставлю здесь маленькую замануху. Ну, чтобы наверняка. Главку “Толстая Наташа и Ляпупедор” я и читала в метро.

…Когда мне было лет шесть, я был в Тбилиси и там заболел воспалением среднего уха. В тот день было жарко, все уехали в деревню, а ухаживать за мной осталась старшая сестра Михаила Чиаурели толстая Наташа (мама была в Москве). Толстая Наташа накапала мне в ухо камфару, приложила мешочек с горячим песком, привязала его полотенцем, померила температуру, спросила: «Гиечка, ты лобио любишь?» — ушла и вернулась со своими нардами.
Нарды у толстой Наташи были особенные, из сандалового дерева, инкрустированные перламутром, с бронзовыми замочками. Эти нарды ей привез ее брат Михаил Чиаурели из Германии, когда учился там на скульптора. Толстая Наташа гордилась ими и утверждала, что в них играл сам Шах Абас.
Сыграли партию. Я выиграл. Толстая Наташа сказала, то эта партия не считается, потому что я зари (кости) сажаю, как готверан (бранное слово) с Верийского базара! Я не стал спорить. Начали новую партию, мне опять везет. Наташа посмотрела на потолок и сказала:
— Ой! Мухи весь потолок засрали!
Я тоже посмотрел на потолок — ну есть мухи, конечно, но не так, чтобы очень. Смотрю на доску, вижу — Наташа две фишки переставила.
— Наташа, — сказал я, — поставь фишки на место!
— Они и стоят на месте.
— Нет! Они стояли тут!
— Нет тут. Ходи.
— Нет. Сначала перестань жухать.
— Что, по-твоему, я вру?
— Да.
— Что?! — взорвалась толстая Наташа. — Как ты со старшими разговариваешь?! В своей Москве так со старшими разговаривай! Все! Я с тобой больше не играю!
Она забрала свои нарды, вышла, хлопнув дверью, и из той комнаты донеслось:
— Латирак (сопляк)! Говно собачье!
Минут через пятнадцать заглянула и спросила:
— Гиечка, ты как лобио любишь, когда много перца или когда так себе?
— Когда много.
— А гозинаки хочешь? (Жареные грецкие орехи с медом.)
— Хочу.
— Тогда я тебе приготовлю и гозинаки, — сказала она. — А потом, если хочешь, можно в нарды сыграть, я на тебя не обижаюсь. У тебя температура, и тебе могло показаться, что я неправильно пошла.

Там дальше волшебное продолжение про немку-гувернантку Ляпупедор, но это вы уже сами. Главное, когда это читала, подумала, что формулировку Пушкина я бы немного изменила. И смех, и слезы, и любовь.

(Да, а еще знаете что? “Трех мушкетеров”, вот этот наш любимейший перевод, выдержавший 54 издания, где ужин у госпожи Кокнар, и роскошная перевязь Портоса, и Планше, плюющий в Сену и любующийся разбегающимися кругами, и “господа, все вы едите конину”, всю эту историю четверки алкоголиков, драчунов и хвастунов, – перевели три женщины. Вера Вальдман, Ксения Ксанина и Дебора Лившиц.)