Когда шатаешься компанией по нашему благословенному, теоретически всегда есть опасность нарваться на раздраженного жильца или охранника.
Когда шатаешься компанией по нашему благословенному, теоретически всегда есть опасность нарваться на раздраженного жильца или охранника. Ну и понять их легко. Все плохо, башка трещит с бодуна, жена подалась в феминизм и отказывается разбирать носки по парам, в фейсбуке забанили, обозвав идиотом, и даже если не обозвали, то наверняка подумали, – мало ли может с человеком произойти неприятностей. А тут навстречу столько бездельных рож, и все радостные. Говорят, опять же, о непонятном, Герцен-мерцен жарен с перцем. Это же какой шанс подправить себе настроение, не пустив удачливых паразитов в парадную или двор. В таких случаях удивляться не надо, спорить тоже, просто сразу разворачиваться и ̶в̶ ̶г̶л̶а̶з̶ отступать на заранее подготовленные позиции.
Но то был прямо какой-то блаженный день. Пока рассказывала про “нелепое мотовство” молодого Мандельштама, открылись заветные для каждого гуляки ворота, ведущие во двор, выезжающая оттуда машина притормозила и сидящая за рулем женщина заботливо спросила, не надо ли нам туда. От изумления и признательности я чуть было не сказала: “Очень!” – ну просто чтобы добро не пропадало, но зачем-то удержалась. (Есть, конечно, вероятность, что в случае положительного ответа она злорадно бы молвила: “А вот фиг!” Но это уже совсем крайний случай.)
Далее в парадной попалась удивительной дружелюбности дворничиха. Которая, оглядев сначала с недоумением внедрившуюся с улицы толпу из двадцати пяти человек, затем – с еще большим – свою довольно-таки облезлую парадную, огорченно сообщила, что как раз сейчас не работает лифт. И правда жаль. А то бы мы покатались, конечно. С гиканьем и свистом.
– А можно ли нам пройти во двор? – искательно спросила я.
– Да пожалуйста, – и она стала оттаскивать с нашего пути мешки с мусором.
– Спасибо! – загалдели мы и потянулись во двор.
– За что же?! – изумилась дворничиха и была совершенно права. В принципе, доброжелательность – это нормально.
Но то был прямо какой-то блаженный день. Пока рассказывала про “нелепое мотовство” молодого Мандельштама, открылись заветные для каждого гуляки ворота, ведущие во двор, выезжающая оттуда машина притормозила и сидящая за рулем женщина заботливо спросила, не надо ли нам туда. От изумления и признательности я чуть было не сказала: “Очень!” – ну просто чтобы добро не пропадало, но зачем-то удержалась. (Есть, конечно, вероятность, что в случае положительного ответа она злорадно бы молвила: “А вот фиг!” Но это уже совсем крайний случай.)
Далее в парадной попалась удивительной дружелюбности дворничиха. Которая, оглядев сначала с недоумением внедрившуюся с улицы толпу из двадцати пяти человек, затем – с еще большим – свою довольно-таки облезлую парадную, огорченно сообщила, что как раз сейчас не работает лифт. И правда жаль. А то бы мы покатались, конечно. С гиканьем и свистом.
– А можно ли нам пройти во двор? – искательно спросила я.
– Да пожалуйста, – и она стала оттаскивать с нашего пути мешки с мусором.
– Спасибо! – загалдели мы и потянулись во двор.
– За что же?! – изумилась дворничиха и была совершенно права. В принципе, доброжелательность – это нормально.
А вот охранники просто не попались, чем испортили песню. Впрочем, даже скандальный охранник, если его правильно готовить, может принести радость. Сразу вспоминается молодой страж из роскошной парадной в доме на Кронверкской. Там всегда жили разнообразные начальники, и сейчас, похоже, не исключение. Но на них мы смотреть не собирались, начальники все одинаковы, а мылились полюбоваться роскошным камином. Тем более что компания была маленькая. И нас даже пропустила местная жительница, впрочем неуверенно промямлив что-то про охранника. Мы предостережению не вняли и просочились внутрь. К камину вели помпезные мраморные ступени. А дальше все как рассказывал классик: “Показался швейцар. “Допусти”, – говорят с выраженьем надежды и муки”. (Брели-то долгонько они из каких-нибудь дальних губерний.) Только охранник нас даже особо и разглядывать не стал. Стоя на верхней ступеньке, без всяких околичностей брезгливо указал толстым пальцем на дверь и зычно заорал:
– Воооон! Пошли вон!
Но мы оказались неправильные пилигримы. Тетки мои, испорченные феминизмом, рассвирепели. Кто-то даже тоненько закричал про то, что все принадлежит народу. Короче, поругались. Увы, снести жлоба с заветных ступенек не удалось. Я на секунду задумалась. Как бы этого гада ущемить за порчу настроения моим экскурсанткам.
– А и черт с ним, девушки, – сказала бодро. – Мы сейчас пойдем с вами дальше гулять и наслаждаться прекрасными видами. Потом выпьем кофе с пирожными. А он… он так и останется здесь всю жизнь сторожить чужие квартиры.
Удовлетворенно полюбовались на остолбеневшее лицо грубияна и выкатились наслаждаться прекрасными видами.
– Воооон! Пошли вон!
Но мы оказались неправильные пилигримы. Тетки мои, испорченные феминизмом, рассвирепели. Кто-то даже тоненько закричал про то, что все принадлежит народу. Короче, поругались. Увы, снести жлоба с заветных ступенек не удалось. Я на секунду задумалась. Как бы этого гада ущемить за порчу настроения моим экскурсанткам.
– А и черт с ним, девушки, – сказала бодро. – Мы сейчас пойдем с вами дальше гулять и наслаждаться прекрасными видами. Потом выпьем кофе с пирожными. А он… он так и останется здесь всю жизнь сторожить чужие квартиры.
Удовлетворенно полюбовались на остолбеневшее лицо грубияна и выкатились наслаждаться прекрасными видами.
