Больше всего я, конечно, восхищаюсь на экскурсиях молодым поколением, которое упрямо бредет сквозь тернии познания, пока малахольный экскурсовод заваливает его возами информации.

Больше всего я, конечно, восхищаюсь на экскурсиях молодым поколением, которое упрямо бредет сквозь тернии познания, пока малахольный экскурсовод заваливает его возами информации. Представила обратную картину – например, на протяжении четырех часов меня окучивают разнообразным рэпом. Я б чокнулась. А они нет. Железные люди. Впрочем, я стараюсь держать себя в руках. Так что когда на Песочной (придется проапдейтить: ныне Профессора Попова) встали у мастерской Опекушина, вовремя спохватилась и не рванула рассказывать про опекушинского конкурента Антокольского. А в тележке я ваших страдальческих лиц не вижу и могу не сдерживаться. Картинка в пост не влезет, она в комментах, но глядя на нее понятно, почему так яростно ругались Тургенев со Стасовым и о каком пиэдестале они, “старые, седые люди” спорили “до крику, до изнеможения”. Пьедестал действительно вызвал настоящую бурю критики, Антокольского жалко, но Суворин все-таки очень смешно пишет, хотя и ядовитый он, конечно, до невозможности.

«Г. Антокольский изобрёл памятник Пушкину. Г. Анто­кольский — даровитый скульптор и его статуя Христа — произ­ведение замечательное, как и статуя Ивана Грозного; но памят­ник Пушкину и фигура Пушкина произведение затейливое, но вовсе не замечательное, хотя В. В. Стасов и провозгласил, что России будет позор, если она не воздвигнет Пушкину имен­но этого памятника. На скале сидит Пушкин в длинном, растегнутом сверху до низу сюртуке, с плащем, закрывающим ноги; если вы слева посмотрите на эту статую, то увидите перед собою ковенского еврея, в длиннополом сюртуке, со­ображающего о том, какой бы это большой бульк вышел, если б из всех озер сделать одно озеро, из всех дубов один дуб, из всех топоров один тoпор и этим топо­ром повалить этот дуб в это озеро. По витой лестнице всхо­дят к Пушкину: Мазепа, Пугачев, Моцарт и Сальери, Пи­мен, Дон-Жуан, Борис Годунов, Татьяна и еще кто-то; на самом верху её стоит мельник и, полуоборотясь, пока­зывает рукою вниз, как бы приглашая Татьяну, Бориса Годунова, Моцарта, Пимена и др. попробовать соскочить вниз, в виде упражнения в гимнастике. Но так как скала должна находиться среди бассейна, а в воде должна плавать русалка с дочерью, то приглашение мельника еще остроумнее: это общая купальня для таких мужчин, как Пимен, Борис Годунов и пр., и для таких дам, как Татьяна. Пушкин же представ­ляется евреем, который открыл эту купальню и приставил мельника для сбора денег за вход в неё. Нелепее памятника великому нашему поэту выдумать трудно. Я не говорю уж о произвольном выборе фигур, идущих в купальню и о том, что Пушкин будет жить в потомстве преимущественно, как лирик, воспевавший любовь, красоту и проч., а не как автор «Капитанской дочки» и драматической сцены «Моцарт и Салье­ри». И за то, что в память нашего поэта мы не воздвигнем общей купальни для мужчин и дaм — г. Стасов предает нас позору. Помилосердуйте — за что же?»

Памятник, кстати, неплохой и оригинальный в хорошем смысле. Мы бы сейчас им восхищались и другого не представляли. Но опекушинский – идеальный. Ну, для Москвы, конечно. Лучший-то, понятно, наш, перед Михайловским дворцом, тем более что Александру Сергеевичу там явно хорошо. А в Москве грустно.