Поднимались от моря в Петроваце по узкой безымянной улице.

Поднимались от моря в Петроваце по узкой безымянной улице. Даже не улице, а так, скромный проулочек. Осознав в определенный момент, что получившийся в результате бурного строительства проход между домами надо как-то обозначить, а то туристы могут расстроиться, черногорцы берут табличку, вдохновенно пишут на ней красивыми буквами “ulitsa” – и, утомившись до предела, идут пить кафу. Потом возвращаются, пытаются задуматься, машут рукой и приписывают номер. Причем, по-моему, совершенно от балды. Зато как у французских королей – латинскими цифрами. (Может и к лучшему, а то одно время я тут жила на улице Жертв Фашизма, уцелевшей с советских времен.) Естественно, никто этих номеров не помнит, все ориентируются по лавкам и магазинчикам. Туристы расстраиваются не особо, и вообще черногорцы, чувствую, дождутся скоро культурной экспансии русских, которых такой расслабленный подход не устраивает. Да уже дождались – какой-то россиянин из Будвы, которому надоело жить в крошечном переулке без названия, смотался в Россию, заказал там шикарную табличку и удовлетворенно прикрепил ее на своем доме. Сначала местные с удивлением читали вслух: “Улица Чехова”, а потом все привыкли, и теперь в Будве действительно есть улица Чехова. Короче, поднимаемся, прислушиваясь к необременительным звукам внесезонья – главным образом это птичья возня в камелиях и благодушное подбадривание бредущим позади рослым папашей своего карапуза, пытающегося освоить самокат: “Браво, браво… полако… браво”. И еще что-то странное, что я никак не могу определить, причем слышно давно, а теперь мы подходим, похоже, к источнику звука. Брын-брын-брын. Пауза. Брын-брын-брын. Пауза. Брын-брын-брын. Больше всего это похоже на игру на стиральной доске. Как будто джазовый ансамбль из бедного негритянского квартала разбежался и остался всего лишь один музыкант. И тут я поворачиваю голову направо. А в палисадничке перед маленьким коттеджем к нам спиной подпрыгивает вверх большущий благородных кровей пес – и скребет обеими лапами по бессердечно закрытым голубым жалюзи. Брын-брын-брын. Конечно, как только я умильно загулила, он музицировать прекратил и начал хозяйственно, без лишнего рвения, на меня галдеть. Зато вышли хозяева и наконец пустили его в дом.