Вела однажды в октябре небольшую компанию московских студентов по каким-то особо мрачным закоулкам

Вела однажды в октябре небольшую компанию московских студентов по каким-то особо мрачным закоулкам – москвичи вообще это дело уважают, хотя и брюзжат порой, почему у нас все такое облезлое. Я, как обычно, вприпрыжку в авангарде, для пущей атмосферности на ходу декламируя сологубовскую “Алкогольную вьюгу”. Из окон колодца высовываются заинтересовавшиеся аборигены, довольно специфического вида. Предлагают свои варианты развития сюжета. Под ногами чавкает. У помойки бомж носки меняет на только что добытые. Тоже, кстати, с любопытством прислушивается. Короче, все как мы любим. Минуем низкую и угрюмую, словно лоб питекантропа, подворотню, и тут меня догоняет одна из девушек. Вижу, мнется. Стесняется спросить. Ну, думаю, впечатлилась, срочно надо искать сортир. Но нет: “Извините, Татьяна Евгеньевна… А вот вы когда одна тут ходите… вам не страшно?” Я что-то бодро ответила, а потом сообразила, что ведь не впервые уже это слышу. И каждый раз удивляюсь, как тот покойник в анекдоте: “А чего нас бояться?”

После Питера в безмятежной игрушечной Будве и вовсе шлялась где попало. Хотя, может, и напрасно, какие-то внезапные покойники здесь тоже случаются. Кто ночью в шторм на скалы отправится, любоваться стихиями, кто в развалины крепости на вершине горы попрется. Естественно, русские – нормальному черногорцу такие глупости в голову не приходят, зачем куда-то идти, если можно сидеть в кафане и наслаждаться кафой. Тем более что в крепости кафу не наливают. А я поскольку нормальный русский человек, да еще и питерский, то перед руинами тоже не устояла, несмотря на фиаско моего предшественника.

Пока шла по заросшей ежевикой тропинке, ощущала некоторое беспокойство – не захотят ли местные призраки пообщаться. Узнать последние новости, то-се. А я не хочу их расстраивать. Зря волновалась. Потревожила исключительно божьих коровок, собравшихся в траве для свального греха. И хорошо еще, что только их – в другой раз на краю обрыва были обнаружены чьи-то трусы. Мужские – а в двух шагах женские. Виды оттуда открываются изумительные, так что со вкусом у любовников все ок, плохо только с памятью, трусы могли бы забрать. Да и сами развалины ошеломительно, картинно живописны – увитые плющом каменные стены, сырые мрачные переходы, со сводов которых капает вода, изобилие цветов и над всем этим великолепием парящая в поднебесье пернатая скотина, пытавшаяся скинуть на меня свой боезапас (промахнулась).

Кстати о цветах. Бабель в “Пробуждении” рассказывал, как на заре его писательства старый корректор “Одесских новостей” Ефим Никитич, покровительствовавший еврейскому заморышу, требовал от него чувства природы: знания цветов, деревьев, птиц. “Чувство природы, – думал я. – Бог мой, почему это не пришло мне в голову… Где взять человека, который растолковал бы мне птичьи голоса и названия деревьев?”

Именно об этом, хоть и не Бабель, я то и дело вспоминаю среди буйствующей, пляшущей, поющей на все голоса балканской природы. И мне даже повезло – Ирина Лукьянова опознала на фотографии из крепости в невзрачном цветке асфодель. Я бы сказала “потустороннем” – древние греки, опираясь, видимо, на свидетельства туристов, утверждали, что асфодели растут в подземном царстве Аида, – но цветок вполне реален и даже активно посещается какой-то мохнатой упитанной фигней с черными армянскими глазами, брюшком программиста, встопорщенным хвостиком и длинным-предлинным тонким как игла клювом. Подвисая над бледной замогильной асфоделью, мохнатая фигня стремительно махала тонкими крылышками, сливающимися в розовое облачко, и я в восторге решила, что это просто небритый колибри. Но увы, клюв свился в колечко, чего колибри делать не умеют. Дома гугл заверил, что это бражник, или языкан. Он же разъяснил, что в подземном царстве жалкими клумбами не обходятся, это вам не Летний сад, и славится оно Асфоделиевыми лугами, среди которых бродят души умерших.