Ладно, про Дагестан понятно.
Ладно, про Дагестан понятно. Не уверена, что хочу знать, что в Чечне. Зато вспомнила, как Галич рассказывал про свое пребывание в Грозном 1941 года. Он был юн, зелен, работал завлитом в местном драмтеатре, писал интермедии и песни (песни лирические, интермедии дурацкие) для спектаклей, дружил с чеченскими поэтами и влюбился в знаменитую грозненскую красавицу, русскую жену большого чеченского начальника. И, что характерно, встретил ответный интерес. Может, потому что красавица тоже была недавняя москвичка и Галич сразил ее столичным шармом. Напоминаю, он был юн, как результат совершенно безголов и поэтому бесстрашен. Такое сочетание привело к договоренности о свидании в его маленькой квартирке в частном секторе, где-то на окраине Грозного.
…Я начал ее ждать с утра.
Мне удалось путем неслыханной лести и еще более неслыханных посулов выпросить у администратора театра бутылку спирта, потом, пользуясь все той же лестью и посулами, я уговорил мою хозяйку испечь ее коронное блюдо – тыквенный пирог. Потом я отправился на базар – купил яблок, слив и цветов.
Базар был в этот день как-то странно и подозрительно малолюден, но я не обратил на это внимания.
Уже приготовив все для вечернего пира, я принялся просто слоняться по городу – думая о Юле и влюбляясь в нее все больше и больше.
Я ходил по комнате и сочинял для Юли стихи.
В тот первый военный год я написал довольно много стихов, но черновики я все растерял, стихи позабыл, а вот эти две альбомные строфы почему-то запомнил:
Лают азиатские собаки,
Гром ночной играет вдалеке…
Мне б ходить в черкеске и папахе,
А не в этом глупом пиджаке!
Мне б кинжал у талии осиной
И коня – земную благодать,
Чтоб с тобою, с самою красивой,
На скаку желанье загадать!..
Еще задолго до двенадцати я услышал быстрый и тихий стук.
Как во многих южных домах, дверь моей комнаты открывалась прямо на улицу. Сначала, в дождливой темноте, которую не подсвечивало даже зарево пожара, я вовсе ничего не мог различить. Потом, вглядевшись, я увидел странное зрелище – двух оседланных лошадей.
– Что такое? – спросил я. – Кто?
– Тихо – проговорил кто-то шепотом, невысокая фигура в бурке отделилась от лошадей и я узнал своего приятеля, поэта Арби Мамакаева, которого за буйный нрав называли чеченским Есениным.
– Собирайся, Александр, поехали!
– Куда? – изумился я.
Арби притянул меня к себе за плечи и зашептал мне в самое лицо:
– У нас точные сведения… Немцы будут в Грозном через неделю… Ты чужой, ты еврей, ты дурацкие спектакли играл – тебя сразу повесят! А в горах мы тебя спрячем! Поехали!..
А я никуда не мог ехать – я ждал Юлю!
– Я не поеду, Арби, – сказал я.
– Ты совсем дурак? – грозно спросил меня Арби.
– Слушай, – попытался я найти компромисс, – вот что – приезжай за мной утром.
– Ты совсем дурак! – уже утвердительно повторил Арби. – Я сейчас еле проехал… Патрули всюду… Ты поедешь?
– Нет, – сказал я.
Арби молча сплюнул, повернулся ко мне спиной и медленно, тихо увел лошадей в темноту.
А Юля не пришла”.
Юля не пришла, потому что в ту ночь ее муж застрелился. Как потом выяснилось, он, чеченец, был назначен ответственным за карательный рейд по аулам – выловить уклоняющихся от воинской повинности.
Через несколько лет русская Юля уехала вместе с высылаемыми чеченцами в казахстанскую ссылку и быстро сгорела там от туберкулеза.
Лихой Арби был арестован все в том же 41-м “за контрреволюционную деятельность”, через полгода выпущен и снова арестован, когда сказал что думал по поводу переселения проштрафившихся перед Сталиным народов. Уже после освобождения, за год до смерти, когда все для него начинало налаживаться, был с помпой восстановлен в партии. Но партбилет брать отказался. Что это значило тогда, поймут только те, кто помнит совок.
