Алла Борисова-Линецкая вчера в ночь
Алла Борисова-Линецкая вчера в ночь, когда все ждали, затаив дыхание и бессознательно выделывая ногами кренделя наподобие “маленьких лебедей”, пишет в комментах: от ужаса выпила очень много пива. А Митя Крылов мне на это одобрительно-завистливо, какая, мол, у тебя гостиная все же литературоцентричная, совершенно джеромовская фраза.
А знаешь, говорю, кстати, кто это? Дочка Ионатана Линецкого, переводчика “Трое в лодке”, автор того самого, классического варианта со слабым ароматом дыни. И сама прекрасно пишет.
Полезла найти для Мити что-нибудь соответствующее. Первым делом наткнулась на эссе Аллы об отце. Пробежала глазами и думаю: уникальное все же было поколение. Война, лагеря, пропаганда кувалдой дубасит, – а какие книги писали, какие переводы делали.
…Когда-то академик Лихачев говорил, что его воспитывает полоска света из-под двери отцовского кабинета. Я понимаю его, как никто. Более свободного человека, чем мой отец, Ионатан Евсеевич Линецкий, трудно себе представить. Его интеллект, его образ мыслей, его взгляд на мир… – всё отличало в нем человека независимого и свободного. Он был талантлив – инженер-изобретатель с сотней патентов, внедренных на всех предприятиях отрасли. И еще он был замечательным переводчиком – его знаменитый перевод Джерома К. Джерома «Трое в лодке» стоял на полках всех интеллигентных домов.
Правда, в те времена его патенты и переводы часто подписывали чужими именами. Потому что 20 лет своей жизни он провел в лагерях, в которые попал еще совсем юным студентом Института истории искусств, и на поселении. Там учил английский, там же созидал, внедряя свои первые изобретения на лагерных стройках и лесоповалах. Но это долгая история. Он вернулся уже после войны, потеряв зубы и заработав туберкулез.
И сейчас, и тогда меня поражало это сочетание несочетаемого. Свобода – в несвободе. Парадокс. Внутренняя Монголия по Пелевину. Отец никогда не выезжал за границу Советского Союза. Никогда не бывал в Англии, дух которой так точно воспроизвёл, переводя Джерома. «Соломенная шляпа – вот что спасло Джорджу жизнь. Он хранит ее – вернее, то, что от нее осталось – до сих пор, и в зимние вечера, когда дымят трубки и друзья неспешно рассказывают друг другу бесконечные истории о пережитых опасностях, Джордж приносит ее вниз и пускает по рукам. И вновь, и вновь излагает эту волнующую повесть. Всякий раз пополняя ее новыми подробностями». И смыслами.
Нет, он не поднимал бокал на седере в пасхальную ночь, не провозглашал торжественно, как мы сейчас, «Вывел нас Всесильный из Египта десницей могучей и дланью простёртой, а теперь давайте немножко закусим». Но он выходил из Египта каждый день своей жизни – в лагерном бараке, дома, переплетая стихи запрещенного Галича и Бродского и вслушиваясь в «голоса» сквозь треск глушилок. Его невозможно было заставить поверить в то, что черное – это белое, заморочить, запутать. Он шел своей дорогой. И он вышел, я знаю.
